Юноша усмехнулся. — Ты считаешь это оскорблением? Я — нет. Я знаю, кто я такой, командир, и знаю также, кто ты такой. Буду признателен, если деньги доставят ко мне домой до заката.

Парменион встал и поклонился.

Через час он стоял перед другим стариком, со свирепыми глазами и неумолимо сжатыми губами. Откинувшись в кресле, Агенор сомкнул руки за своей лысой головой и осмотрел молодого человека. — Мне не нужно здесь смертей, — заметил офицер.

— Мне тоже, господин.

— Но мне нужны бойцы — и ребята с головой на плечах. Как я понял, ты неплохо бегаешь?

— Да, господин.

— Хорошо. Найди себе кровать в западной казарме, а потом доложись Солону на учебной площадке. — Когда Парменион собрался идти, мужчина встал и оттянул его обратно. — Лепид хорошо отзывается о тебе, парень. Он говорит, тебе нелегко пришлось за время учебы, но ты достойно выдержал все испытания. Знай, что здесь о тебе будут судить только по тому, что мы видим — а не по тому, что слышали.

— Это всё, чего я прошу, господин. Благодарю.

Парменион вскинул свой сверток с одеялом на плечо и зашагал к западному крылу. Из всех оставленных кроватей только на двух были одеяла. Парменион выбрал незанятую кровать подальше от двери и прилег. Некоторое время он смотрел за пылинками, кружащими в снопах солнечного света, сочащегося сквозь сломанную ставню. Потом закрыл глаза.

Рука тронула его плечо, и он тут же проснулся. В небе сияли звезды, и комната заполнялась ребятами. Он посмотрел на парня, который до него дотронулся.

Это был Гермий.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Парменион, вскочив на ноги и обняв друга.

— Я перевелся сюда этим утром, — ответил Гермий. — Не хотел, чтобы ты чувствовал себя одиноко.

Парменион был искренне тронут. Бараки Ликурга были местом, куда богачи отправляли своих отпрысков; оно было для элитных спартиатов. Парменион был единственным бедняком, принятым туда — так как он был сыном героя, часть его образования оплачивалась лохосом его отца. Для Гермия покинуть элиту, чтобы присоединится к Менелаю, к самым маленьким баракам в Спарте, было чем-то невероятным, что Парменион понимал с большим трудом. — Тебе не надо было этого делать, друг мой. Но я рад, что ты это сделал. Ты даже не представляешь, как рад.

— Это новое начало, Савра. Возможность забыть о прошлом.

Парменион кивнул. — Ты прав, — сказал он.

Но он не забудет прошлое. Он заставит их заплатить. Он будет жить ради того дня, когда все враги лягут в пыль под его ногами, взирая на него в надежде получить прощение.

— Всё к лучшему, Савра! Я рад видеть, как ты улыбаешься, — сказал Гермий.

Спарта, лето, 382 до Н. Э.

Парменион быстро влился в ритм жизни у Менелая и в течение последующих трех лет редко сталкивался с проблемами, которые преследовали его у Ликурга. Каждый год они с Гермием представляли свои бараки в беге на короткие и средние дистанции, однако в других сферах оставались менее успешными учениками, не блистая, но и не отставая от установленных стандартов в метании дротика или диска, в работе мечами или борьбе. Пармениону нравилось фехтовать коротким мечом, потому что он был быстр и силен, но только разозлившись добивался того, чтобы его навык становился смертоносным.