Кроме него, в палатке спало еще двенадцать несчастных. Сгрудившиеся тела позволяли хоть немного согреться, но также способствовали быстрому распространению болезней.

Дифтерия, дизентерия, тиф, цинга, лишай — от четырнадцати до двадцати человек умирало ежедневно.

Он уже не мог не замечать туберкулезный кашель и истощение тела. Стало ясно, что конец близок.

Неужели только четыре года назад штат Джорджия проголосовал за выход из Союза? Поначалу он не был конфедератом. Голосование проходило в Милледжвилле, в двух милях от города, где он перебивался преподавателем. Эта настроения, словно чума, были чрезвычайно заразны — даже священники стали воинственными патриотами. На них повеяло дыханием войны. И через некоторое время он, непонятно почему, был уверен, что может одной рукой сразить, как минимум, пятерых янки, и что любой истинный джорджинец сможет то же самое.

А теперь он медленно умирал в Пойнт Лукауте.

— Какие же мы были идиоты! — прошептал он.

Обман отдельного человека смешон, ведь один ничего не решает, но обман нации — это трагедия.

Его поманили патриотические миражи, и он записался добровольцем. Он, чьим призванием была музыка!

Война сама по себе не была большой тяжестью.

Иво вспомнил, как он, оборванный солдат, проходил в каком-то городе под окнами местного филармонического клуба, в котором репетировал оркестр. Он достал свою флейту и заиграл. Оркестр прервал репетицию, все прислушались к его игре, и после этого его чествовали как освободителя города.

Во время отпуска случались концерты с друзьями и, конечно, женщины. Он был все время в кого-нибудь влюблен и не видел ничего зазорного в том, что завоевывал с помощью флейты женские сердца.

Ему удалось пронести флейту в лагерь, и музыка доставляла ему редкие приятные минуты. Флейта была единственной вещью, с которой он не расстался, когда «Люси» в Гольфстриме захватили янки. Они тогда пытались прорвать блокаду. Он, сигнальный офицер, отказался назваться англичанином, предпочитая плен позорному бегству.

Теперь это решение его погубит, так же, как погубят нацию союзные армии.

До сего дня у него еще теплилась надежда.

Где же, Господи, твоя справедливость?!

Гарольд Гротон ждал ответа. Что он мог ему сказать?

— Это трудно определить. Я чуть было не умер, когда мне было двадцать три. Это то, что вы хотели?

— Это было для вас сильным потрясением. Некоторые люди, находясь на волосок от смерти, едва, замечают это, а других глубоко задевает безобидное замечание в их адрес. Дело не столько в самом событии, сколько в отношении индивидуума к нему.

— Для меня это многое значит. Я заболел и… был в тюрьме. Друзья собрали деньги для залога. Я возвращался на корабле домой.

— Вы были не в Америке?

— Не совсем. Мой корабль на три дня был затерт во льдах на пути в Сити Порт, Вирджиния.

Гротон воздержался от замечаний. Стоило ли пытаться ему объяснить, что же произошло? Для того, чтобы он получил точные данные для своей псевдонауки?

Иво был сражен горем, и ему было все равно.

Три дня во льдах, начало марта, 1865 год.

Он и другие репатриированные пленные сгрудились в трюме, содрогаясь от холода.

Иво умирал.

Один из заключенных пробовал наигрывать на флейте. Маленькая девочка, дочь пассажира с верхней палубы, услышала и была зачарована мелодией.

— Если ты думаешь, что я играю хорошо, то тебе следует послушать этого парня, — сказал тот человек.