Меня бил озноб.

— Сэр, не могу понять. Пьеса была глупая, но ее довели до конца. И это была совершенно новая, необычная постановка. Мои надежды, надежды Бентсона и ваши, я полагал…

— Достаточно, я сказал! Замолчите или случится беда. Раз семья Гойтолов обязана вам спасением дочери, я позабочусь, чтобы вам заплатили цехинами. В остальном же держитесь подальше от нас, молодой человек, иначе вы крепко пожалеете.

Мать Армиды наклонилась вперед и произнесла:

— Если у вас возникла душевная привязанность к нашей… Гойтола ударил рукой по креслу:

— Какая бы ни была у вас душевная привязанность, забудьте о ней. Схороните ее поглубже, актер, не то похоронят вас, — губы его побледнели. Он поднялся.

— Ваш покорный слуга, сэр, — сказал я и ушел. Если бы он был кинжалозубом, подумал я, а у меня было бы копье…

Что еще больше усиливало желание убить его, так это выражение бледного лица Армиды. Она так вцепилась в ручки кресла, что побелели костяшки пальцев.

Я вернулся в прохладную умывальню и сунул голову под струи фонтанчика. На блестящей поверхности миниатюрного водопада я ясно видел, как убиваю Эндрюса Гоитолу. Картина была такой же чистой и четкой и так же ужасно притягательной, как видение магов у лесного алтаря. Я ненавидел этого человека и все, что за ним стояло; я понял, что всегда его ненавидел, с самой первой встречи в конюшнях. Я погружал голову в воду и видел, чувствовал, как мой меч погружается в его грудь, проходит меж ребер и кровь пятнает его безупречно чистые одежды. Я видел смертельный оскал его редкозубого рта, как с его лица слетает выражение надменного превосходства и как он корчится на полу у моих ног…

Когда приступ смертельной ненависти поугас и меня перестало тошнить, я забеспокоился об Армиде.

Я вытер лицо и отправился в комнату, где танцевали друзья Смараны. Прислуга разносила фруктовые соки. Расположившись у цветов, я старался взять себя в руки.

В комнату вошел Гай с девушкой. Увидев меня, он извинился перед ней и подошел ко мне:

— Перри, старина, ты что-то неважно выглядишь. Поссорился с Армидой?

— Гай, оставь шутки. Садись. Дело серьезное. Я разговаривал с Гойтолой. Пьеса о Мендикуле погибла. Все слайды разбиты. Он уничтожил изображение Армиды! Все наше искусство псу под хвост.

— Это что — работа критиков?

— Гойтола просто сказал, что Отто Бентсон уехал из Малай-сии, и все.

— И с чего бы это? Я покачал головой.

— Как я ненавижу этого типа… У Отто и Флоры могла быть только одна причина для отъезда — но зато серьезная. Эдикт Верховного Совета против перемен. Если Совет усмотрел опасность в распространении принципа меркуризации — а Отто это предвидел, — то значит, на Гоитолу надавили. Они позволили ему использовать водородный воздушный шар в военных целях. Но больше не допустят никаких послаблений. Меркуризация — слишком яркая новинка, и они вынесли вердикт против нее. А Гойтола, чтобы спасти шкуру, прикрыл всю лавочку. Отто, уличенный в прогрессизме, смылся.

— А что с заноскопом?

— Тоже разбит. Бьюсь об заклад — что как только Гойтола узнал, что Отто — прогрессист, он тут же заложил его Совету со всеми потрохами, чтобы только отмазаться…

Де Ламбант покачал головой.

— Скверно, если все это правда. Периан, жизнь твоя вполне цивилизованна и даже блестяща, но ты ходишь по краю темной бездны.