Она слабо улыбнулась ему.

— Я буду стараться, Роберт. Теперь мне гораздо лучше. С каждым днем я буду все больше поправляться, вот увидишь. Я сама себя сделала больной, удалившись от мира и от жизни. Но я постараюсь наверстать упущенное время. — Она дотянулась рукой до его щеки и нежно погладила ее. — Я знаю, что тебе со мной приходилось трудно. Я знаю, что была по отношению к тебе несправедлива, но я не могла себя контролировать. Теперь все будет по-другому. Я тебе обещаю.

Она повернулась к морю.

Некоторое время они стояли, погруженные в молчание. Потом он проговорил:

— Ты слышала о нашей депрессии, Холли? — Она кивнула. — Значит, ты представляешь себе, какое у нас сейчас отчаянное положение. Страна стоит на краю пропасти.

— Господин Вогель изменит ситуацию к лучшему. Он производит впечатление очень умного человека.

— У него нет другого выхода. Он должен быть хотя бы вторым по уму человеком, ступавшим ногой на землю Англии со времен Уильяма Завоевателя. Иначе всем нам крышка.

— Это его корабль? — спросила она, показав пальцем на большое судно, медленно покидающее гавань.

— Не исключено. Отсюда сложно рассмотреть наверняка. «Интересно, какой стала сейчас Англия?» — подумал он. Ему приходилось довольно часто видеть фотографии и рисунки в журналах, но они, конечно же, не могли дать сколько-нибудь удовлетворительного представления о стране. Несмотря на свой явный интерес, он вовсе не хотел плыть туда и смотреть на все своими глазами. Теперь эта земля стала его родиной и домом. Здесь он и проживет до конца своих дней. Он больше не считал себя англичанином. Если уж на то пошло, то он новозеландец. Пока еще это слово звучало непривычно для уха, но он знал, что вскоре оно станет обычным.

Холли все еще говорила.

— Господи, сколько овец! Жаль, что мы ничего не можем сделать с мясом.

— Мы держим овец из-за их шерсти, Холли, ты же знаешь. Мы делаем шерсть лучше и дешевле, чем во всем остальном мире. Но ты права: с мясом мы ничего поделать не можем. Не думаю, что соленая баранина когда-нибудь станет популярной.

— Жаль.

Они стояли на месте еще очень долго. Холли наблюдала за медленно ползшим по зеркалу моря кораблем. Коффин смотрел на морской горизонт.

Домой они вернулись после захода солнца.

Коффин поднял глаза от бумаг, разложенных у него на рабочем столе, когда Голдмэн, словно ураган, ворвался к нему в кабинет. Прежде чем Элиас успел закрыть за собой дверь, Коффин расслышал возбужденный гул голосов сотрудников своего предприятия, занятых своей работой. По мере того, как «легкое», россыпное золото стало исчезать в жилах Отаго, его клерки и бухгалтеры стали постепенно возвращаться восвояси, на место прежней работы. Коффин позабыл все обиды и с радостью принимал их. Однако, ситуация изменилась в связи с кризисом, постигшим колонию. Многие «старатели» вынуждены были эмигрировать на историческую родину или куда еще, другие, скрепя сердце, согласились исполнять работу за меньшую плату, чем та, которая была у них до того, как их поразила золотая лихорадка. Лишь немногим ценным работникам Коффин мог назначить ту же зарплату.

Все сегодняшнее утро он провел в мучительных раздумьях относительно судьбы своей фермы «Реджис». Ему предлагали ее продать, а он не хотел. Продажа земли — это было для него все равно, что продажа собственной крови. Впрочем, предложение было очень выгодным и на удивление честным, учитывая те низкие цены, по которым в то время шла основная продукция фермы — овечья шерсть. Предложение о продаже поступило к нему от одной из посреднических фирм, за спиной которой легко угадывалась тень Розы Халл.