Он ушел. Маша взяла себе чашку двойного кофе по-турецки, тут же закурила и возбужденно произнесла:

— Елизавета Максимовна, вы только родителям ничего не говорите.

— Машенька, а они вообще знают, что ты здесь?

— Нет. Я сказала, что еду в Севастополь, к Лене Семеновой. А сюда мы собирались приехать с Саней Шарко, они бы меня с ним не отпустили, пришлось соврать.

— И правильно сделали бы, что не отпустили. Твой Саня — тот еще вертихвост. Где он, кстати?

— В Москве.

— То есть?

— Ну, понимаете, ему дали роль на телевидении, а билеты мы уже купили; мы решили, что я поеду первая, а потом встречу его. Но он не приехал. У него случился приступ аппендицита, его увезли на «Скорой». Мама его сказала, когда я дозвонилась в Москву. Она мне даже деньги выслала на обратную дорогу, но тут получить нельзя, переводы не выплачивают.

— Да, я знаю, — кивнула Белозерская, — и ты осталась одна, без денег?

— Я взяла у хозяйки то, что заплатила вперед за комнату, там как раз хватало на билет в плацкартном вагоне, но у меня вытащили из сумки, прямо на вокзале. Тогда я решила доехать до Москвы на товарняках.

— Замечательная идея. И что произошло дальше?

— Много всего, — уклончиво ответила Маша, — долго рассказывать. Как-нибудь потом, в Москве, я вам расскажу.

— Сколько ему лет? — спросила Белозерская.

— Сорок пять.

— Он женат?

— Нет. Он уже десять лет один. Есть взрослый сын, но живет в Канаде.

В этот момент в кафе вошли Глеб и Арсюша.

— Ой, Машка Кузьмина! Машка, привет! — обрадовался Арсюша.

Елизавета Максимовна часто брала его на занятия в училище, он знал всех ее студентов и в гостях у Кузьминых бывал с мамой.

— Глебушка, познакомься, Машка Кузьмина — мамина ученица, жутко талантливая, в футбол классно играет! — сообщил он Константинову.

«Маша Кузьмина, та самая, в которой Тамара Ефимовна увидела нечто общее с рыжей корреспонденткой, — подумал полковник, — значит, она не уехала из города. А глаза у нее действительно карие… Она — Лизина ученица, студентка Щепкинского театрального училища. Из этого вовсе не следует, что она могла, загримировавшись, надев рыжий парик и вставив синие контактные линзы, сыграть корреспондентку. Теоретически, конечно, могла. Но зачем?»

Константинов машинально пожал тонкие прохладные пальчики, произнес: «Очень приятно!» — и тут же замер: в кафе входил доктор Ревенко. Он шел прямо к ним, к их столику, с двумя тяжелыми пакетами — такими же, как у Константинова. Но из всех, кто сидел и стоял у столика, он видел только одного человека — Машу Кузьмину. Он направлялся к ней, никого, кроме нее, не замечая.

— Ой, мама, это же тот самый доктор, который мне руку вправлял! — закричал Арсюша.

— Здравствуй, Арсюша, — как бы опомнившись, оторвав глаза от Маши, улыбнулся доктор, — ты уже без повязки? С рукой все нормально?

— Все отлично! Наша санаторная врач сказала, мне повезло, плечо могло распухнуть, я бы даже купаться не смог, если бы вы сразу не вправили.

— Спасибо вам большое, Вадим… — Лиза растерялась, она успела забыть отчество Машиного «друга».

— Николаевич, — тут же подсказала Маша.

— Спасибо вам, Вадим Николаевич, вы Арсению не только руку вправили, но еще немного и мозги. Он теперь врачей бояться не станет, а то раньше даже горло еле уговаривали показать, а уж от уколов просто под стол готов был залезть.