— Аслан, голодного человека кормят потому, что он голодный. Кстати, куда он делся?

— Он взял для тебя кассету. Он мог сделать это только для тебя. Только ты возил ему еду. Он сдох за это.

— Аслан, зачем весь этот спектакль? Ты можешь объяснить по-человечески, в чем дело?

— По-человечески? — Ахмеджанов чуть прищурился. — Хорошо, я объясню. Пропала кассета, на которой снят я и мои люди. Там много еще чего снято. Русский Иван убирал в комнате, камера и кассета лежали на столе.

— А снимал кто? Ты того, кто снимал, спрашивал?

— Его уже не спросишь. Он отвечал за кассеты, одна из них пропала. Он напился и ничего не помнил. Оператор не должен пить.

— Хорошо, с оператором ты разобрался по-своему. А при чем здесь Иван? Несчастный, слабоумный, глухонемой человек.

— Он был только немой, но не глухой. Он все понимал, и ты это знаешь.

— Да — кивнул доктор. — Иван мог слышать слова Но слышать и понимать — это несколько разные вещи. Ты что, пытался его допрашивать?

— Он находился один в комнате, когда убирал. После этого пропала кассета.

— Послушай, — задумчиво произнес доктор, — если ты так переживаешь из-за этой кассеты, что допрашивал немого слабоумного человека, то почему тебе не пришло в голову допросить тех, кто заснят на пленку? Почему ты не подумал, что ее мог взять, например, тот, кто не хотел, чтобы его видели рядом с тобой? Тот, для кого это опасно?

В черных глазах Ахмеджанова вспыхнул тусклый огонь.

— Ну что же ты замолчал, доктор? Продолжай.

— Вот смотри, ты мне толком еще ничего не рассказал, но, как я понял, пропавшая кассета заключает в себе некую опасную информацию. Прежде всего надо подумать, для кого опасна эта информация, то есть у кого имеются реальные мотивы. Понимаешь?

— А ты молодец, доктор, — Ахмеджанов выбил щелчком из пачки сигарету, протянул Вадиму. Оба закурили.

— Ты верно рассуждаешь, доктор, — голос чеченца стал чуть мягче, глаза перестали сверлить Вадима, — но тот, на кого я могу думать, в ту комнату не заходил.

— Откуда ты знаешь?

— Он постоянно был со мной. Я его все время видел.

— Прямо так ты все помнишь! Ты ведь почти полтора месяца на анальгетиках сидел, от них голова мутная.

— А зачем ты мне эти анальгетики назначаешь? Чтобы я ничего не помнил?

— Ох, Аслан, если б я тебе их и не назначал, фельдшер бы сам тебя колол, без моих назначений. Иначе ты бы от боли на все село зубами скрипел, в городе услышали бы. И спать бы не мог. Ты и так плохо спишь, поэтому нервный такой, я тебе еще и реланиум назначу. Ты пойми, ты перенес тяжелейшую операцию, времени прошло не так много. Тебе нельзя сейчас нервничать и перенапрягаться. Вместо того, чтобы допрашивать слабоумных и стрелять перепивших, отдохнул бы лучше. Обидно даже, я тебя по кускам собирал, а ты себя гробишь.

— Ладно, доктор. Поговорили. Езжай к своей худой девочке Маше. Скажи ей, чтобы больше не залезала в товарняки.

— Шов-то чешется? — спросил Вадим, обернувшись у порога.

— Чешется, зараза, — признался чеченец.

— Терпи. Когда заживает, всегда чешется. Ногти стриги чаще. Грязь у тебя под ногтями. Ночью во сне начнешь чесать, занесешь инфекцию. Не будешь ногти стричь, скажу фельдшеру, чтоб бинтовал тебя на ночь.

— Ладно, понял. Подожди, я тебя об одном деле попросить хотел. Ты главного врача санатория «Солнечный берег» знаешь?

— Знаю.

— Ты бы поговорил с ним. Там у них полковник поселился, Константинов его фамилия.