«Вы утверждаете, что в этом что-то есть необычное, когда вещи, сами по себе мерзкие и отвратительные, способны вызывать в наших чувствах возбуждение, необходимое для достижения радости. Но прежде чем удивляться этому, моя дорогая Тереза, вам следует поразмыслить над тем, что предметы в наших глазах не имеют ценности, которой не обладают в нашем воображении. Поэтому в свете этой непогрешимой истины, нет ничего невозможного в том, что сильное впечатление на нас могут оказывать вещи, не только в высшей степени странные, но и в высшей степени гнусные и жуткие».

 Этот же принцип, но в более умеренной дозе, являлся основой модного в восемнадцатом веке направления готики, как в искусстве, так и в литературе.

 Изобретение Сада, в начале работы над своим повествованием, казалось продуктивным, хотя и беспорядочным. Но к концу ноября, когда он закончил первую из четырех книг «120 дней Содома» и в письменной форме набросал оставшиеся части, стало ясно — с его работой что-то в корне не так. Недостатка времени для написания он не испытывал. Если бы работа над тремя оставшимися книгами продвигалась бы столь же быстро, как над первой, роман, в целом, завершился бы к концу зимы. Но маркиз довольствовался списком замечаний, руководствуясь которым, он должен был переписать роман, добавив при этом, что перечитать первую книгу полностью не смог. Можно предположить, что это произошло из-за слабости зрения Сада. Но более правдоподобным представляется утрата энтузиазма из-за возникших сложностей проекта.

 Как художественному повествованию «120 дням Содома» недоставало более традиционной художественности Сада, столь заметной в «Преступлениях из-за любви», и остроты моральной сатиры «Жюстины». Несмотря на легкость исторического зачина, драматическое окружение Силлинга и определенность эпизодов, оно страдало маниакальностью и повторами в описании простых страстей. Первая книга по своему объему равняется крупному роману, хотя мало что в себе содержит, кроме возни вокруг блевотины и испражнений. Манера изложения и сокрытие указывает на то, что произведение не предназначалось для посторонних глаз, и писал его Сад скорее для себя одного, чем для читателя. Как произведение искусства, книга представляет меньше интереса, чем роман о языке и идеях, или в качестве предтечи Крафт-Эбинга и Фрейда. Но она не является научной или понятной. Ее навязчивые идеи ограничены, а художественные приемы малоинтересны. Для Сада это повествование представляло собой тайный документ, предназначенный исключительно для него одного, который он хранил в стене Бастилии. Как произведение беллетристики или искусства оно также не представляет большой ценности, поскольку в изобретательности и мастерстве маркиз превзошел его почти во всех своих романах и рассказах.

 Рассматривать это сочинение в качестве повествования, предназначенного для публикации, по меньшей мере, несправедливо, хотя поначалу Сад и задумывал его как произведение для широкого ознакомления. Он предупредительно просит читателя приготовиться для «самой непристойной истории из всех когда-то рассказанных». Извинения такого рода появляются почти в каждой из его работ, хотя на первом плане как будто стоят ужасы замка Силлинг, а не непристойность. Кроме зала, в котором проходят оргии и демонстрации, имеется также уединенный подвал, снабженный всем необходимым для более страшных злодеяний. Герцог Бланжи, хозяин Констанц, «римской красавицы» двадцати двух лет, и нескольких молодых женщин и мальчиков, испытывает оргазм только от одного описания того, что находится там.