Роль Сада как гражданина Революции носила предсказуемой ироничный оттенок. Его собственная репутация позволяла предположить, что он, воспользовавшись ситуацией и упиваясь законностью действий, начнет мучить и издеваться над жертвами гнета. Вместо этого его революционная деятельность ограничивалась производством материала, который большей частью даже не мог вызвать интереса. Действительно, чаще всего он работал под диктовку других. Выйдя на свободу из Шарантона в 1790 году, маркиз вскоре обнаружил, что наивысшее благо состоит в том, чтобы существовать независимо от других. Этой мыслью он поделился с Гофриди. Но возможности такого выбора Сад в скором времени лишился, когда Революция поставила превыше всего суровую обязанность подчинять свою волю воле коллектива. В жизни маркиза на смену интеллектуальной независимости пришла скука солидарности.

 Из частных комментариев Сада видно, что наиболее сильное впечатление оказала на него сентябрьская резня 1792 года. Вслед за переворотом 10 августа и окончательным отказом от королевской власти, в Париже воцарилась анархия, справиться с которой городская Коммуна, похоже, не могла. Жестокость эта, скорее всего, оказалась вызвана чувством отчаяния и жаждой мести по отношению к тем, кто был готов защищать Революцию с помощью внешних сил, тем более, что прусские войска под командованием герцога Брунсвика взяли Верден и начали пробиваться к столице. В решительном порыве защищать город до последнего, Коммуна вооружила горожан. Но, как с некоторым опозданием выяснилось, многие парижане предпочли сводить личные счеты, а не оказывать помощь в защите столицы от захватчиков.

 Последовали кровавые расправы над священниками, учиняемые самозванными палачами, ставшими во главе толпы. Повстанцы начали открывать тюрьмы. Но цель их состояла не в освобождении заключенных, а в том, чтобы вершить скорый суд. В ход пускались ножи и секиры мясников, жертвами которых стали не только мужчины, но и женщины. Вскоре такие места заключения, как Бисетр и Сальпетриер, превратились в настоящие бойни. Короля и королеву временно пощадили. Но подругу королевы, принцессу де Ламбалль, которая, по слухам, являлась сексуальной партнершей Марии-Антуанетты, выволокли на площадь и отдали на суд линча. Одним ударом сабли ей отрубили голову и, надев на пику, поднесли к окнам королевы. Несколько часов обезглавленное тело принцессы обезумевшие от пролитой крови мужчины и женщины таскали по улицам города. Палач отрубил ее груди и вульву, которую на потеху толпе надел, как усы. Отсекая наружные половые органы, он радостно приговаривал: «Проститутка! Но теперь в нее уже никто не сунется!» Так в действительности выглядело то, что после трех лет нового порядка лицемерно называлось «строгим судом народа».

 Реальность в самом зловещем своем проявлении в виде кровавых сцен на улицах и в тюрьмах превзошла самые жестокие описания садовской прозы. Если бы он на самом деле был одержим фантазиями, присутствующими в его романах, и стремился бы наполнить их материальным содержанием, придумать более подходящего момента просто невозможно. Находясь на службе у новой Революции, во имя справедливости Сад мог бы высечь ни одну дюжину женщин. Если кровавая резня вызывала у него тошноту, он мог бы приказать, чтобы выбранные им жертвы были наказаны, как это делали другие. Маркиз не пошел этим путем, но и не оставил без внимания поведение тех, кто избрал этот способ совершения правосудия. Он сделал вывод, что их политическими руководителями двигала всего лишь жажда власти и реализации тех возможностей, которые эта власть им сулила.