«Ничто, — писал Сад Гофриди после резни, — не в силах сравняться с теми ужасами, что творились».

 Как бы не относился он к религии, но он оплакивал смерть зверски убитых священников, особенно архиепископа Арльского, «наиболее добродетельного и уважаемого из людей». Учитывая опыт Сада во время Революции и его личную реакцию на все происходившее, жестокости, описываемые в «Жюльетте», предстают скорее как басни с моралью, чем сексуальной приманкой. Но и здесь не обошлось без элемента двусмысленности. В рукописи Сада, где он рассказывает об ужасах резни, присутствуют добавленные между строк слова: «но они были справедливы». Почему? Иных высказываний относительно справедливости беспримерной бойни у маркиза не имеется. Не исключается, однако, возможность, что добавку эту он сделал, дабы обезопасить себя на тот случай, если письмо будет вскрыто кем-то еще, кроме Гофриди.

 Другие свидетельства отношения Сада к происходившему проявятся в начале 1793 года, когда он будет назначен присяжным революционного трибунала, и июле того же года выдвинут на должность председателя суда. В сардоническом письме Гофриди он предупредит своего адвоката о присылке денег; в противном случае пусть ожидает вынесения смертного приговора. Но его мрачная шутка едва ли нашла одобрение. В январе взошел на эшафот Людовик XVI, в октябре за ним последовала Мария-Антуанетта. По мере того как не удавшийся эксперимент по установлению конституционной монархии переходил в террор, количество доносов и казней разрасталось, словно снежный ком. В ситуации 1793 года положение Сада в роли судьи выглядело необычным, если не сказать уникальным. Маркиз сам оказался в тени гильотины. Несмотря на то, что когда-то высек Роз Келлер и являлся участником марсельского скандала, несмотря на торжество злодеев и убийц в его романах, сам он из моральных соображений был противником высшей меры наказания. Его точка зрения не лишена целесообразности, поскольку Сад утверждал, что всякое наказание бессмысленно и омерзительно, если не направлено на перевоспитание преступника. В те дни, когда кровь текла рекой, он проповедовал гуманизм и стоял за мир и порядок. Мрачные, полные драматизма сцены жестокости, двигавшие действие в его повествованиях, казалось, ушли на второй план. Для них не могло быть места в мыслях маркиза, пока не минует политический кризис. Его соратники-присяжные не могли не заметить, что в тех случаях, когда представлялась возможность, Сад прилагал максимум усилий, чтобы установить невиновность представших перед трибуналом людей. В своем стремлении спасти таких людей от обычного для подобных случаев смертного приговора он вел себя «непатриотично».

 Его поведение, естественно, не вязалось с репутацией монстра, проделавшего непотребные вещи с Роз Келлер и Мариэттой Борелли и ее компаньонками. Но Сад продолжал в том же духе и подверг себя смертельной опасности. 6 апреля на собрании секции Пик он столкнулся со своим тестем, президентом де Монтрей. Они не виделись пятнадцать лет, и теперь старик отчаянно пытался сыграть роль лояльного республиканца. «Я предвижу момент, когда он пригласит меня к себе домой», — лаконично заметил Сад по этому поводу. 13 апреля, сообщив Гофриди о получении должности присяжного революционного трибунала, он добавил, что к нему наведывался Монтрей. Их роли самым невероятным образом поменялись. Опальный вершитель судеб старого режима и его семья являлись наиболее подходящей мишенью для доноса и самыми первыми кандидатами на гильотину. Старый судья пришел просить защиты у нового. Разоблачение могло последовать с минуты на минуту. Маркиз выбрал исключительно опасный объект для проявления милосердия.