|
В июле 1793 года в Комитет общественного спасения вступил новый член. Как и Сад, он был человеком благородного происхождения и воспитания и даже учился в той же школе, что и маркиз, — колледже Людовика Великого. Разрушительная тематика садовской беллетристики не вызывала у него симпатий, и все же Максимилиан Робеспьер видел проблемы Революции глазами садовского героя, готового решать их с разрушительной и губительной для человека простотой. На этом сходство завершалось. В отличие от литературных гипотез Сада, в основе нового порядка должны лежать религия и добродетель, хотя их не следовало путать с теми же понятиями, существовавшими до 1789 года. Но хуже всего являлось то, что все, что представлялось наиболее революционным в героях садовской прозы, рассматривалось теперь в качестве реакционного. Придя к власти, Робеспьер объявил атеизм «аристократическим» и приказал поклоняться «Высшей Сущности». Этот термин Сад использовал в своих романах для определения божественной сути, хотя с совершенно иной целью. Слова Робеспьера приобрели почти гипнотическую власть над умами и душами многих французов. «Суть республиканизма заключается в добродетели, — провозгласил он. — Революция есть период перехода от власти, зиждевшейся на беззаконии, к власти, основанной на законе». Маркиз-писатель видел этот процесс в противоположном свете и описал триумф такой организации, как «друзей преступности». Мир «перехода» на самом деле являлся раем для преступников и психопатов.
Но религиозную мораль Робеспьер намеревался ввести законодательным путем. Он предложил ввести новый свод законов, первый пункт которого должен констатировать, что французский народ верит в существование Высшей Сущности и в бессмертие души. «Природа есть настоящий проповедник Высшей Сущности, вселенная — ее храм, и добродетельное поведение — способ ее боготворения». Трудно было представить человека с таким явным желанием перевернуть старый порядок и в то же время столь не похожего на глашатаев романов Сада. Намерения Робеспьера тотчас столкнулись с трудностями. В стране такого размера, как Франция, имелось достаточное количество людей, не желавших массового обращения в этот деизм романтического возрождения, тематика которого не менее ясно, чем самим Максимилианом, была озвучена Томасом Пейном и Уотсуортом. Многих мужчин и женщин вполне устраивала вера в христианство или какую иную религию, другие могли спокойно существовать без веры вообще. Некоторые из них, как сам Сад, оказались настроены скептически, считая, что человеческая природа несовместима с амбициозным желанием создать добродетельную республику. Но Робеспьер оставался тверд: раз добродетель являлась высшей целью, то ее насаждение даже с помощью террора не могло быть слишком дорогой ценой. Пусть коррумпированное тело политики истечет кровью, зато потом оно станет здоровым. Итак, лечение состояло в массовом доносительстве, скорых судебных расправах и казнях, принявших размах боен. Мужчины и женщины умирали десятками и сотнями, в большинстве своем не зная, почему. Как заметил соратник Робеспьера, Кутон, «гильотина перестала быть наказанием, но стала эффективной машиной для уничтожения врагов общества». Летом 1794 года казни, насчитывавшие сотню в месяц, выросли до двухсот в неделю. В июне произошли изменения в законе. Теперь основой для вынесения приговора являлось подозрение, а не доказанная вина. Чтобы ускорить делопроизводство, отдельные судебные разбирательства перестали существовать, им на смену пришли массовые судилища. Одновременно могли рассматриваться дела шестидесяти человек, которым выносился общий вердикт и общий приговор. В этот мрачный период усилившегося террора Сад жил с Констанц на улице Нев де Матюрен. 8 декабря 1793 года они оба находились дома, когда на пороге их дома появилось двое мужчин. Один из них, Марот, являлся комиссаром полиции, второй, Жуэнн, — полицейским офицером. |
