Не имея иной альтернативы, маркиз сказал о своем подчинении такому решению, но арест воспринял как нечто неожиданное. Он, как и другие жертвы террора, верил, что самоотверженно трудится на благо режима, который теперь, похоже, намеревался уничтожить и его в этой мясорубке безрассудства. Ему не сказали, заключается ли его вина в том, что оба его сына являются эмигрантами, или в том, что добродетельная республика опасается негативного влияния со стороны его пресловутого романа. Но вскоре он узнал — для ареста нашлась третья причина. Ему в вину вменялся факт поисков места в конце 1791 года для себя и двух своих сыновей в королевской гвардии. Даже если бы это соответствовало действительности, в 1791 году Франция оставалась монархией, а Национальная Ассамблея признавала короля конституционным монархом и главой государства. В поиске подобного назначения не было ничего недостойного, не говоря уже о незаконности. Но времена изменились, и поступки рассматривались теперь в новом свете. Ретроспективная преступность стала теорией, благодаря которой гильотина не простаивала. Кроме того, Трибунал поспешно выискивал другие «преступления» для подкрепления первого обвинения, выдвинутого против бывшего владельца Ла-Косты.

 В условиях кошмара углубляющегося политического террора и всеобщего умопомрачения арест Сада выглядел вполне логично. Человек, пытавшийся устроиться на службу к королю, казался подозрительным. Маркиз оказался не единственным человеком, которого обвиняли в преступлении, заключавшимся в попытке найти место в королевской гвардии. Оправдаться он не мог, а предъявленного обвинения вполне хватало, чтобы заключить его в тюрьму и держать там до более полного расследования.

 Сада на некоторое время поместили в бывший монастырь Мадлонетт. Иных обвинений ему пока не предъявляли. Маркиз написал в секцию Пик, а также в Комитет национального спасения и горько посетовал, что после тринадцати лет заточения в тюрьмах короля он встретил Революцию как своего освободителя. И теперь, когда им проведено на свободе всего четыре года, режим, которому он преданно служил, снова помещает его в темницу. Сад даже выразил одобрение по поводу казни Марии-Антуанетты, имевшей место в октябре предыдущего года, словно это могло ему как-то помочь.

 Пока, сидя в переполненной тюрьме, маркиз писал письма, его бумаги и жилье подвергались тщательному осмотру. Среди рукописей сыщики обнаружили замечания и комментарии, которые должны были пролить новый свет на взгляды судьи революции.

 В первые месяцы 1794 года Сад в ожидании суда скитался по тюрьмам. Карм, Сен-Лазар и Пикпюс, близ Венсенна, — вот список исправительных учреждений, в которых он побывал. В Пикпюс, еще один бывший монастырь, превращенный в тюрьму в 1792 году, когда количество арестов резко подскочило, его перевели 27 марта. Одной из причин для перевода послужил его возраст и плохое состояние здоровье. Камера находилась всего в нескольких сотнях ярдов от того места на открытом пространстве, где размещалась гильотина. Сюда ее перевезли с площади Согласия, где обитатели близлежащих домов жаловались на постоянный запах крови. Для сбора крови на новом месте использовалась большая свинцовая урна, устанавливаема под платформой. Каждый вечер ее доставляли в Пикпюс для опорожнения.

 Сад имел возможность ежедневно видеть и слышать почти все, что происходило на месте казни. У него не было причин сомневаться, что через несколько месяцев и он сам присоединится к чреде мужчин и женщин, храбро или малодушно ожидающих своей смерти под лезвием гильотины. Пока маркиз находился в заключении, произошли изменения в законе, согласно которым подозрения стало достаточно, чтобы приговорить человека к высшей мере наказания. Такое развитие событий едва ли могло служить утешением.