Ее судила третья палата по уголовным делам земельного суда Баварии. На скамье подсудимых она по-прежнему казалась привлекательной женщиной: сорокавосьмилетняя шатенка с волнистыми волосами, стройная фигура, модные очки. Лицо бледновато — результат того, что она провела год в следственной тюрьме. Во время процесса она внимательно следила за показаниями свидетелей, вела записи и защищалась активно.

Наискосок от нее сидел второй подсудимый — Карличек, пятидесятишестилетний бывший майор МГБ. 20 лет этот приземистый саксонец был ее любовником, почти что мужем. Теперь он едва удостаивал ее взглядом. Во время перерывов демонстративно ее избегал. После крушения ГДР он потерял к ней всякий интерес. Он не любил Габриэле. Он выполнял приказ.

Через адвоката Карличек передал Габриэле, что совместного будущего у них не будет. Это ее сразило. Теперь, когда она так нуждалась в участии, она узнала, что ее бросил единственный близкий ей человек. Ради него она стала шпионкой и разрушила свою жизнь, а он даже не назвал ей своего подлинного имени.

В управлении госбезопасности в Лейпциге Карличку, недалекому и бесперспективному офицеру, все эти 20 лет многие завидовали. Он нашел себе неплохую работу — раз в год в красивом месте и за казенный счет обслуживал в постели западную немку. Остальные 11 месяцев Карличек бил баклуши. Товарищи по партии и МГБ не могли понять, что же она в нем нашла.

В день, когда Габриэле вынесли приговор, западногерманская разведка практически не работала. Все обсуждали ее судьбу. В тюрьме Габриэле узнала, что начальник ее отдела в Федеральной разведывательной службе уволен. Она искренне жалела этого вполне приличного человека, которому невольно сломала жизнь. И она была потрясена, когда узнала, что он еще и взял на воспитание ее ребенка-инвалида.

Брошенная любимым человеком, Габриэле, сидя в тюрьме, думала теперь только о несчастном мальчике, как замерзающий путник холодной зимой вспоминает о своем доме, теплом и уютном, но, увы, недостижимом.

Можно ли было спасти Германскую Демократическую Республику?

Валентин Фалин сказал Маркусу Вольфу:

— Кризис ГДР, закончившийся катастрофой в восемьдесят девятом, начался уже в пятьдесят третьем. Число тех, кто поддерживал режим в ГДР, никогда не было выше тридцати процентов, а как правило, и того ниже.

Руководство ГДР всегда боялось народного восстания. Офицеров Министерства госбезопасности готовили к ведению боевых действий, учили диверсионной работе, умению убивать голыми руками. Но никто из чекистов не посмел выступить в защиту социализма или хотя бы собственного ведомства, когда в 1989 году восстала страна. В Берлине демонстранты ворвались в комплекс зданий Министерства государственной безопасности и с изумлением разглядывали секретные документы.

Потом Мильке говорил:

— Если бы партия дала приказ, ГДР и сейчас бы существовала.

В своем кругу министр действительно не раз многозначительно обещал:

— Товарищи, если руководство партии даст такое указание, завтра западноберлинцы проснутся с удостоверением личности ГДР. И для этого нам никто не нужен, министерство справится с этим собственными силами.

А получилось наоборот! Восточные немцы проснулись гражданами ФРГ — причем по собственному желанию. Единственное сопротивление, на которое решились сотрудники министерства, — это попытка уничтожения архивов. И она оказалась не слишком удачной.

Третьего декабря 1989 года Эриха Мильке исключили из партии, через полтора месяца прокуратура возбудила против него дело.

«Конечно, были отдельные руководители, которые в последний момент хотели прибегнуть к китайскому варианту (подавление студентов на площади Тяньаньмэнь), — вспоминал Гизи, бывший министр культуры ГДР. — Скажем, члена политбюро Миттага, который был правой рукой Хонеккера, я считав способным на это, но в общем, по моим впечатлениям, никто не был готов на это пойти.