– И твою собственную работу для себя.

– Я имею право на некоторую прибыль.

– Оставим это в стороне. Расскажи мне, почему доктор Ферн должен был умереть.

– Мы разговаривали до начала вашей пьесы. Он уверял меня, что почти раскрыл ужасный заговор, кощунственное дело, в котором был замешан Ральф Бодкин. Он верил, что тот, другой, резал трупы. Все мы были в опасности. Я вынужден был действовать без промедления. Не думаю, что доктор Ферн вообще подозревал меня, хотя он смотрел на меня как то по особому. Ну, тем легче мне было сделать то, что я сделал.

Я вспомнил краткий разговор между Ферном и Пирманом, свидетелем которого оказался во дворе таверны. Мне припомнилось нахмуренное выражение лица этого обычно веселого человека и эти его слова: Лекари могут заниматься куда худшими делами, поверьте мне. Намного худшими.

– Что ты сделал?

– Я был уже в этой каморке. Я зазвал его внутрь, как будто хотел поделиться каким то секретом, закрыл дверь и предложил ему выпить.

– Предложил?

– Зажал ему ноздри, пока его рот не раскрылся, затем влил ему свое зелье. Моя рука сильнее его. Держал его, пока он не перестал бороться, потом отпустил, и он упал на пол. Я вышел и запер за собой дверь.

– Я был там, сидел на скамье со своей больной ногой. Я не видел тебя.

– Ты дремал. Но я увидел вас, мастер Ревилл, и это подало мне идею.

– Ты хотел, чтобы я был там, когда ты обнаружишь, что он мертв – в этой запертой комнате. Тогда не возникло бы сомнения в том, что доктор Ферн убил себя сам и был один все это время.

– Не убил себя, – сказал ученик доктора, – но умер естественной смертью. Яд не оставил бы следов.

– Конечно, – сказал я. – Кто может сказать, как умер человек? Тела не разрезают и не копаются в них. Это не дозволено законами Бога и человека.

Пирман ухмыльнулся без тени юмора.

– И все таки тебе нужен был свидетель даже для этой «естественной» смерти. Поэтому ты… дай подумать…

Мой мозг лихорадочно работал.

– Ты вернулся, якобы совершенно обезумев, желая знать, где твой хозяин. Это было хорошо сыграно. Тебе бы на сцене выступать.

– Актерство – низкое занятие, – сказал Пирман.

– Потом эта пантомима рядом с запертой комнатой, когда ты притворялся, будто видишь что то внутри, весь исходил потом и настойчиво требовал проникнуть внутрь. Ты убедил меня, что что то было не так. Потом ты выломал доску – и…

Теперь я ясно все видел.

– Ключ. В замке изнутри не было ключа. Он был в твоей руке йсе это время. Когда я дотянулся, чтобы достать его, – ты заявил, что твоя рука слишком коротка, – ключ был скользким. И металл был теплым. Неудивительно, ведь за секунду до этого ты сжимал его в своей липкой ладони.

– Да, я сам его туда засунул, – сказал Пирман, не то гордо, не то неохотно, как фокусник, объясняющий свой трюк. – Я просунул внутрь руку и вставил ключ в замок.

– Ловкость рук. Простой фокус.

Я чувствовал смутное разочарование. Нелепо в моем то теперешнем положении, но это было так.

– Фокус, но он сработал.

– Не совсем, впрочем, потому что ты обнаружил, что твой хозяин еще жив – в то время как должен был уже скончаться. Вот почему ты был так поражен. Ты не был убит горем, но был в смятении – оттого, что тебя могут разоблачить. Я знал, что это не была игра, это нельзя подделать.

– Я вернулся слишком скоро, – сказал Пирман. – Яд в конце концов подействовал бы. Я знаю свои снадобья. Я был учеником доктора.

– Но ты уже не мог ждать, пока он подействует. Ты сам навлек на себя эту беду. Через считаные мгновения снаружи собралась бы целая толпа, а доктор Ферн все еще дышал, еще стонал, даже пока ты ползал вокруг него.