Молодые наслаждаются супружеским счастьем всего одну ночь. Весь их брак длится часы, между сумерками и зарей, – не успеешь и глазом моргнуть. А затем Ромео вынужден бежать прочь из Вероны из за убийства Тибальта. Джульетта должна притвориться мертвой с помощью зелий брата Лоренцо, а Ромео приходится действительно поверить в то, что она мертва, и, вернувшись, убить себя подле ее одурманенного тела, лежащего в семейном склепе Капулетти, а затем она должна проснуться – увы, слишком поздно! – и увидеть своего мужа, умершего по настоящему, – и тогда вытащить его кинжал и вонзить его в собственное сердце. Так гибнут молодые любовники, и так их семьи соединяет общее горе и самобичевание.

Любовь и смерть – весьма надежное сочетание.

И не только влюбленные умирают. Будет и случайная стычка, со случайной жертвой. Многие падут по дороге к этому любовному свиданию в гробнице Капулетти. Меркуцио получает смертельную рану от шпаги Тибальта, а затем сам Тибальт умирает от руки Ромео. Между этими двумя – настоящая ненависть, потому что Тибальт только что убил друга Ромео. Схватка же между Тибальтом и Меркуцио, напротив, начинается в довольно веселом ключе, прежде чем все осложняется и задевает жизненно важные ключи, так сказать.

Итак, я играл Меркуцио и посему должен был сражаться и умереть на глазах у публики. Когда дело доходит до побоищ, глаз у публики особенно остр и хочет получить отменное сражение за свои денежки. Лондонцы привычны к пышным шествиям и турнирам, поэтому любая театральная труппа, достойная есть свой хлеб, должна представить хорошую боевую сцену. Не каждый актер является искусным фехтовальщиком, хотя это одно из тех умений – как пение и танцы, – которому с годами ты худо бедно выучиваешься, даже если вначале от тебя не было совсем никакого толку. На мой взгляд, Меркуцио не такой уж мастер шпаги, вообще то он скорее мастер слова. Или это потому, что я знал о собственной неловкости в обращении с оружием и переносил это на своего персонажа. В отличие от Ричарда Бербеджа, например, который все еще мог выдать Ромео за профессионала, когда тот обнажает свой клинок. И в отличие от Джека Вилсона, игравшего Тибальта, с которым я должен был драться.

Правда, я уже играл воина прошлой зимой – принца Троила. Но хотя там много разговоров о Троиловой воинской доблести, на сцене она почти никак не проявляется, и я мог спрятаться за стихами Шекспира. Теперь, однако, я должен создавать о себе впечатление не только словами, но и шпагой. Кроме того, я знал, что, если буду когда нибудь претендовать на более значительные роли – скажем, принца Гамлета, – мне придется доказывать свою ловкость в обращении с рапирой.

Поэтому по прошествии половины спектакля, когда мы уже не были нужны на репетиции, я предложил своему другу Джеку Вилсону еще немного поработать над некоторыми переходами и выпадами на улице. Не нуждались в нас оттого, что, как Тибальт Меркуцио, мы оба были уже мертвы. А предложил потренироваться я потому, что заметил, как Дик Бербедж хмурится на некоторые мои удары. Тебе нужно больше практиковаться со шпагой, говорили его сдвинутые брови, подтверждая то, что я и так уже знал.

Остальные оставались внутри; мы же с Джеком нашли себе уединенное местечко на одной из невозделанных лужаек доктора. Хью Ферн предоставил в пользование труппы гостевые комнаты своего дома и сады. Его щедрость в отношении нас не знала границ. Я связал это с тем, что одно время он и сам хотел стать актером, как говорил Шекспир. Утро было ясное и чистое, отчего на шпили и башни Оксфорда открывался замечательный вид. Мы вскоре взмокли от усилий, – по крайней мере, я взмок.