Вероятно, некоторые из них тоже узнали его. Как и Хью Ферн, Ральф Бодкин был известным горожанином. Не только врач, но и олдермен, он пользовался уважением в этом городе. Снова я осознал, что власть зависит не только от званий и платья.

Порицатель чумы и театров к этому времени снова встал на ноги. По тому, как он схватился за свою голову, видно было, что он пострадал, но несерьезно. Он поднял взгляд на человека, столкнувшего его с повозки, но ничего не сказал.

Доктор Бодкин наконец заговорил:

– Отправляйтесь в постель, мастер Лонг, и пусть о вашей ране позаботятся.

И снова в его ответе было странное сочетание, на этот раз заботы и пренебрежения.

Лонг послушно поплелся прочь в сумерки, поддерживаемый некоторыми из толпы. Прочие зрители потихоньку расходились. При последнем столкновении на этом самом месте для установления мира понадобились два вооруженных отряда и батарея ученых и советников. Сейчас хватило одного человека.

Ральф Бодкин по прежнему стоял на телеге, тяжело поворачивая голову из стороны в сторону (он все еще напоминал мне быка) и держа руки на бедрах. В позе его не было и намека на вульгарное торжество.

Наконец на перекрестке осталась лишь горстка народу. Бодкин расслабился, наклонился, ухватился за борт повозки и спрыгнул, легко приземлившись на мостовую. Для человека среднего возраста – да, наверно, любого возраста – он был силен и гибок. Он обогнул башню Св. Мартина и пошел вниз по улице в сторону церкви Св. Эббе. Несколько секунд я простоял в смятении, затем бросился за ним:

– Сэр! Доктор Бодкин!

Он остановился и повернулся, нарочито медленно. За его спиной в небе смешивались угасающие отблески красного и желтого. Я бежал, пока не поравнялся с ним. Я все еще слегка прихрамывал после своего падения.

– В чем дело?

Не знаю, подумал ли он, что я был одним из толпы, может, друг или сторонник Лонга, желавший возмутиться или что похуже. Если и так, он не выказал никакой тревоги. Но, в конце концов, этот человек усмирил взглядом целую толпу!

– Благодарю вас, – сказал я.

Я немного запыхался, и не только от бега.

– За что вы меня благодарите?

– Я из труппы лорд камергера.

Он вгляделся в меня пристальнее:

– Вы на днях были у Сэдлера, верно?

– Да. Я Николас Ревилл, актер.

– Я помню.

– Если бы вы не вмешались и не остановили того человека, люди…

– Да?

– Попытались бы причинить вред актерам. Наверняка разорвали бы на куски.

– Они не стали бы разбираться. Если бы они не нашли вас, кто угодно сгодился бы.

– Верно, – сказал я. – Я знаю, как ведет себя лондонская толпа, подмастерья и отставные солдаты, и тот ущерб, который они могут причинить…

– Все равно, мастер Ревилл, считайте это предупреждением. Уезжайте. Том Лонг лишь первый из многих, кто найдет себе в этом городе благодарных слушателей.

– Думаю, наши старшие уже планируют отъезд из Оксфорда. Мы должны дать только одно представление, на этот раз частное.

– В таком случае они мудры. Общественные представления не разрешат еще долго.

Ральф Бодкин хотел было повернуться и уйти. Светлые красные и желтые тона уже почти растворились на небе. Над нами высился внушительный шпиль башни Замка и большая насыпь, где устраивали казни. Я хотел еще кое что спросить, но не решался.

– Это ведь все чепуха, правда? – спросил я.

– Что «чепуха»?

– Представления не вызывают чуму.

– А вы верите, что вызывают?

– Мне трудно поверить, что Бог стал бы наказывать нечто столь невинное чем то настолько ужасным.