Я наблюдал одну из таких искр, попавшую на сухое дерево.

Карфакс для Оксфорда – практически то же, что пространство возле паперти собора Св. Павла в Лондоне, место, где все собираются сплетничать и вести торговлю, законную или незаконную. Естественным образом создаются толпы, привлеченные чем то или ничем.

Был вечер. Дни теперь становились длиннее. Солнце, опускавшееся за башню Св. Мартина, зажгло на небе огонь. У подножия церковной башни мужчина производил на толпу такое же действие. Он стоял на заднике безлошадной повозки и размахивал руками. Голос его был неожиданно громок для такого приземистого человека. Я издалека слышал его рокочущие тона, хотя и не мог различить слова. Я подошел ближе и услышал, что он произносит с таким пафосом. О да! Вообще это не было для меня сюрпризом. Я ожидал чего нибудь вроде этого.

Чума приносит пророков с таким же постоянством, как собака блох. Это в основном мнимые пророки, твердящие нам, что все мы обречены. Я знаю это племя, потому что мой отец был одним из них, – хотя он то был настоящим проповедником, не каким нибудь самозванцем, – и поэтому я, возможно, способен успешно сопротивляться наиболее худшим их разглагольствованиям.

Этот человек не слишком отличался от тех, что я видел раньше. Его речи были громки и напыщенны. Он указал на списки, которые были прикреплены к дверям церкви Св. Мартина. Ему не нужно было объяснять, что это было такое. Всякий страшился появления чумных указаний и списков умерших, которые высыпали на улицах, как белые пустулы на здоровой коже.

Затем оратор приступил к делу. Чума была орудием Бога для наказания греха, вещал он. Это ангел Божий – или стрела его, пролетевшая по воздуху, – или его рука, вытянувшаяся, чтобы поразить людские пороки, – или все это вместе, и даже больше. Караются грех и порок. Самый воздух, который мы вдыхаем, заражен человеческой развращенностью и тем укореняет нас в нашей испорченности.

Толпа, в основном состоявшая из горожан, среди которых я, впрочем, заметил и нескольких студентов, собралась в мгновение ока. Кое кто из них поднял голову при последнем замечании и втянул носом воздух, сизоватый от печного дыма. Они, казалось, наслаждались грядущей карой и уничтожением. Естественно, это было не так, но в таких ситуациях присутствует некий первородный трепет, бросающий нас в дрожь, – я это уже заметил, когда мы с Абелем проходили мимо чумного дома на Кентиш стрит в Саутворке.

Если бы человек на повозке ограничился общими порицаниями и угрозами, все бы еще ничего. Но ему требовалось найти что то или кого то, на кого можно было свалить вину за чуму. Возможно, это было единственным поводом для его тирады, ибо, когда он перешел к следующему пункту своего обличения, голос его стал еще суровее, а жесты – еще выразительнее.

Левую руку он вытянул в сторону Корнмаркет, в направлении «Золотого креста», откуда я только что пришел. И все время, пока он говорил, он держал свою вытянутую руку прямо, как перекладину виселицы, или же сгибал ее и грозил кулаком в том же направлении. Очень скоро стало понятно, что объектом его нападок были актеры и театр.

Не стану утомлять вас всем, что он сказал. Я слышал это и раньше. И вы, вероятно, тоже. Кривляться на глазах у публики безнравственно. Мужчины унижают свое достоинство, одеваясь как женщины, позволяя другим мужчинам ухаживать за собой. Театры – вертепы греха и так далее. Ему удалось придумать свежий фокус, когда он заявил, что лицедейство в отсутствие чумы навлекло на людей гнев Божий и вызвало чуму, а представления во время чумы делают и без того бедственное положение людей еще хуже.