Я позвал госпожу Рут по имени. Половицы заскрипели, когда я стал пробираться через темный коридор к комнате в дальнем углу. Занавеси в ней были задернуты, но через щель проникал лучик света. В углу стояла просторная кровать – супружеское ложе, видимо. Госпожа Рут лежала на кровати в тени балдахина над ее головой. Она была полностью одета, в те же кричащие одежды, что и вчера у Фернов.

Я позвал ее по имени, на этот раз тише. Но я уже знал, что она мертва. Даже при таком скудном свете я видел ее широко раскрытые глаза, похожие на смородинки, выскочившие из пирога. Ее лицо все еще было красным, но уже пошло пятнами. Рядом с ней на кровати лежали две фигурки, человечки из глины, – такими мог бы играть ребенок. Я взял их в руки – просто чтобы сделать хоть что то. У них были бесформенные головы и грубо вылепленные конечности. Они показались мне знакомыми, и я вспомнил, как Сьюзен Констант описывала (хотя теперь отказалась от своих слов) фигурку, оставленную у двери черного хода. У одной из этих статуэток в животе торчала иголка, другой булавкой проткнули голову.

Мне стало жарко, потом я похолодел. Не знаю, как долго я простоял там, в доме мертвой женщины, пока меня не привел в чувство скрип колес, послышавшийся из переулка. Человеческий разум – странная вещь: помню, я подумал, что возчику не мешало бы смазать ось своей телеги. Скрип прекратился. Раздался скрежет ключа в замке, затем скрип открывающейся двери, и внутрь проник холодный воздух. На один момент все затихло, время, казалось, остановилось. Потом послышался шепот и тихий щелчок – дверь закрыли. Слишком тихий звук, как будто исподтишка.

В такие мгновения инстинкт берет верх. И слава богу, что это так. И слава богу, что госпожа Рут преуспела в жизни – может, хорошо вышла замуж или же получила неплохое наследство. Как бы то ни было, она являлась владелицей (ныне покойной) прекрасной кровати с искусной резьбой, нишами для свечей в изголовье и крепкими плинтусами, поддерживавшими стойки, на которых висел балдахин. Но в данную минуту занимала меня не резьба и вышивка, а место под этим ложем.

Едва успев осознать, что я делаю, я очутился под кроватью, спрятавшись, как испуганный кролик, преследуемый собаками. Внизу было темно и пыльно. Я затаился в ожидании. Моя макушка слегка задевала кожаные ремни, на которых покоились тюфяк, набитый перьями, шерстяные одеяла и их почившая владелица. Какими бы ужасными ни были обстоятельства, во всей этой тяжести надо мной было что то почти успокаивающее, особенно когда я услышал, как доски пола заскрипели прямо напротив спальни.

– Ничего нет, – произнес чей то приглушенный голос.

Света было мало, но лично я видел достаточно. Их было двое. Меня спасло то, что, прежде чем войти в спальню, они заглянули как минимум в одну из других комнат на этом этаже. Еще я слышал звук шагов, поднимавшихся по лестнице, а затем, через несколько секунд, спустившихся снова. Если бы они сразу направились сюда, у меня не было бы времени исчезнуть под кроватью.

Теперь четыре ноги приближались прямо к моему убежищу,* и я затаил дыхание. И не только ноги. В поле моего зрения также попали края их темных плащей и две светлые трости, слишком тонкие и похожие на хлысты, чтобы служить опорой при ходьбе. Ноги остановились. Затем раздался тот же приглушенный голос.

– Озорные вишни, – сказал он.

Озорные вишни?

Во всяком случае, прозвучало это именно так. И что то знакомое было в голосе, который произнес эти слова, хотя я не мог вспомнить, где я его слышал. Вслед за этим странным замечанием послышалось хихиканье.

Другой человек нетерпеливо шикнул на говорившего, заставляя его замолчать.

Затем оба немного отодвинулись в сторону, и я услышал кряхтение, когда поднимали что то тяжелое.