— Леваком?

— Католиком. Правда, в их кругах быть итальянским католиком — это не самое плохое. Но семья никак не могла одобрить смешанный брак — между протестантом и католичкой. Однако в 1965 году они все-таки поженились. А в 1966 году родилась я. Вот ты и узнал, сколько мне лет.

— Твой возраст мне был известен и раньше.

— Как и твой мне.

— Болезненная тема. Однако вернемся к свадьбе твоих родителей.

— Да, брак оказался не из счастливых. Скорее всего, даже чисто физически отец не мог удовлетворить мою мать, но на эту тему мне бы не хотелось говорить. Всю жизнь я знала, что между ними существует какое-то отчуждение, холодность. Для Кейт брак, пожалуй, был подобен тяжелому испытанию, нелегкому кресту, который следовало нести всю жизнь. Но родители уважали друг друга, и мне ни разу не приходилось слышать их перебранок. Мы обосновались в Белфасте. Отец купил дом в грегорианском стиле, они отреставрировали его.

Ирландия околдовала мою мать. Ирландцы, особенно южные, очень похожи на итальянцев. А у матери была какая-то симпатия, влечение к республиканцам. Ничего политического, она никогда не являлась социально активной личностью, но, будучи католиком в такой стране, как Ирландия, поневоле втягиваешься в политику. Во всяком случае, эту часть населения мать понимала лучше, чем ирландских протестантов. Не знаю, бывал ли ты в тех местах, но Северная Ирландия — это действительно земля, полная скорби и печали.

— Все страны, разделенные на две половины, представляют собой грустное зрелище.

— Пожалуй. Мой отец к этому времени стал общественным прокурором. Он начал крестовый поход против Ирландской республиканской армии, которая разворачивала свою деятельность. Наступили тяжелые времена, о которых ты, наверное, слышал.

— Читал, — подтвердил Филипп. Он перестал есть, впрочем, как и Анна, и слушал ее очень внимательно. Анна чувствовала, что от волнения она потеряла аппетит.

— В 1972 году было установлено самоуправление в рамках Британской империи. И все началось с новой силой. Ненависть и насилие наводнили Белфаст. Марши протеста, взрывы бомб, барабаны, дудки — все это могло свести с ума кого угодно. Женщины снимали крышки с мусорных баков и барабанили по ним, дети бросали в окна камни, мужчины собирались группами, выжидая нужного момента. При появлении полиции даже относительный порядок тут же нарушался, и камни летели отовсюду. Затем в ход шли дубинки. Повсюду были видны разбитые головы и окровавленные носы, а после побоищ на земле оставались лежать люди. Каждую ночь все повторялось вновь. Удушливого газа, пластиковых пуль и крови становилось все больше. На улицах появились баррикады, солдаты начали стрелять прямо в толпу, и смертей стало намного больше.

Анна замолчала и посмотрела на Филиппа. Тот не мигая глядел на пламя свечи, которое отражалось в его зрачках: будто он ясно видел горящие улицы Белфаста.

— Все прекратилось так же неожиданно, как и началось. Проходили массовые похороны — бесконечные вереницы людей во всем черном, над головами — патрульные вертолеты. На стенах домов повсюду были написаны имена мучеников.

— Не волнуйся так, — тихо произнес Филипп и взял Анну за руку.

— Ничего.

— Но ты вся дрожишь.

— Я всегда дрожу, когда начинаю говорить об этом. Не надо было спрашивать, если тебя так волновало мое самочувствие.

— Хорошо. Но ты не описала мне сам Белфаст. А нечто подобное мне приходилось видеть и самому.

— Значит, тебе должно быть известно, как чувствуют себя в подобных ситуациях женщины. Моя мать испытала, например, настоящий стресс.