— Вы поправитесь. Это чудесно.

Американца начал бить озноб.

— Где Дэвид? — спросил он.

— Он в безопасности. Не беспокойтесь о нем.

— Я должен поговорить с Дэвидом. Надо срочно переправить меня отсюда. Он не должен подвергать риску ваши жизни.

— Лежите спокойно. Немцы уже были здесь и ушли ни с чем.

— А если им вздумается вернуться?

— Не вернутся.

— Кто знает.

Несмотря на слабость, от этого человека исходила удивительная энергия.

— Мне нельзя здесь оставаться.

— Вы мой пациент, — сказала Кандида, — и я сама решу, когда вас можно будет перевозить.

— Но это бремя слишком тяжело для вас.

— Я достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения.

— Сомневаюсь.

Кандида намылила губку. Голый, американец оказался намного привлекательнее, чем в рубашке. Его тело не было таким мускулистым, как у Дэвида, но в нем чувствовалась элегантность и сила.

— Паоло принес ваш рюкзак, — говорила Кандида, пытаясь успокоить американца. — Ваши книжки оказались сплошь исписанными карандашом. Когда я училась в школе, то учителя обычно били нас по пальцам, если мы хоть что-то писали в книге. Поэзию я никогда не читала. Расскажите мне что-нибудь о Данте.

— Я не учитель, — бросил американец куда-то в стену.

— Значит, вы не будете бить меня по пальцам.

Кандида продолжала мыть раненого. Раньше ей не приходилось видеть обнаженное мужское тело. Даже такое — раненое и беспомощное — оно создавало некую интимность. Впрочем, когда касаешься чужой плоти, то интимность почти всегда присутствует, как и нежность.

— Я любила ходить в школу. Но меня рано отправили работать на ферму. Вы счастливчик. Вы такой образованный.

Когда Кандида принялась отстегивать ремень Джозефа, он остановил ее.

— Не надо.

— Но я должна полностью вымыть вас.

— Нет.

Кандиде пришлось вступить в борьбу с американцем. Она была удивлена его поведением. Бесстрашный партизан, читающий поэзию и стесняющийся собственного тела.

— Просто расслабьтесь.

— Нет. Я вымою себя сам.

— В таком-то состоянии?

— Да. Дайте только губку.

Наверное, ему надо было дать большую дозу морфия. Кандида уступила и передала губку:

— Позвольте хотя бы помочь вам.

— Нет. Отвернитесь, — скомандовал раненый. Это задело Кандиду.

— Неужели вы думаете, что я фурия какая-нибудь, которая только и ждет подходящего момента, чтобы наброситься на свою жертву.

— Отвернитесь.

— С медсестрами в госпитале вы бы так себя не вели.

— Но это не госпиталь, а вы — не медсестра. Отвернитесь, пожалуйста.

Кандида повиновалась и села, уставившись в противоположную стену. Она прислушивалась к тем звукам, которые издавал Джозеф, пытаясь раздеться.

— Вы невозможный человек. Я ведь хотела только помочь вам.

Американец ничего не ответил. Кандида слышала только, как он с большим трудом совершал обряд омовения.

— Мне жаль вас. Вы, наверное, очень плохо думаете о женщинах, если так себя ведете.

Кандиду сжигали гнев и досада. Неожиданно Джозеф взревел от боли. Девушка обернулась. Его бедра были в мыле, а из раны текла черная кровь.

— Глупый человек, у вас же разойдутся швы. Ложитесь на спину.

Без дальнейших церемоний, девушка выхватила губку у больного и закончила омовение.