Врач сделал движение, чтобы вернуть сверток, но Кандида предупредительно добавила:

— Вы сказали, что дадите еще пенициллина.

— Немцы все еще шарят в округе. У них убили четырнадцать солдат. — Врач затушил сигарету. — Если они найдут вашего американца, то вы выдадите и мое имя, следовательно, могут повесить и меня. — Мы ничего не скажем.

— О, смелое дитя мое, — произнес лекарь с иронией. — Конечно же, немцы начнут с тебя, потом примутся за мать. Знаешь, что они делают с такими молодыми девочками, как ты? Рассказать?

— Нет, — отрезала Кандида.

— А твой отец и брат будут смотреть на все. И тогда ты заговоришь.

Кандида нервно сглотнула.

— Значит, вы не хотите нам помочь?

Врач помолчал немного, все время глядя на девушку.

— Я ненавижу их, — произнес он наконец. — И не из политических соображений. Просто ненавижу.

Затем он тяжело встал с места и достал из закрытого шкафа три ампулы.

— Это весь пенициллин, который у меня остался. Вводи ему по одной через два дня.

— И еще нужен морфий, — взмолилась Кандида. — Ему очень больно.

— Какая ты заботливая сиделка, — сморщился доктор, но все-таки сжалился над девушкой и дал ей еще три ампулы. — То, что я тебе дал, не менее ценно, чем пенициллин, дитя. Но только давай это ему в самом крайнем случае. И с каждым разом уменьшай дозу. Понятно?

— Да. Спасибо.

— Кровь все еще выступает через бинты?

— Да.

— Тогда сделай перевязку, осмотри рану. Проверь, есть ли запах и выступил ли гной. И помни: чистота, чистота и еще раз чистота. Шприцы кипяти, мой всё. Мой руки, прежде чем коснуться раны. Мой его самого. Причем всего, без какого бы то ни было стеснения. Через несколько дней я сам осмотрю твоего американца и сниму швы. А пока не приходи сюда.

Лекарь проводил девушку до выхода и буквально вытолкнул ее на улицу.

Оказавшись за дверью, Кандида высоко подняла юбку и спрятала драгоценные ампулы прямо в трусы, а затем начала свое долгое восхождение но холму, к тому месту, где когда-то росло ореховое дерево.

Девушка вдруг вспомнила об обещании Дэвида Годболда проведать ее на ферме. Она ясно представила себе его и нежный поцелуй в наступающих сумерках зимнего вечера. Англичанин казался таким красивым, что даже подумать о нем было приятно.

Джозеф представлялся ей совсем другим. Кандида не могла бы в точности объяснить это ощущение. Американец был такой больной, такой беспомощный, что один вид его разрывал сердце девушки на части. Его темное лицо не соответствовало идеалу мужской красоты, который сложился в сознании Кандиды. Во всех этих странных чертах чувствовалось что-то необычное и чуждое девушке.

Когда же она смотрела на Дэвида, ей казалось, будто она видит свою мечту. Вид Джозефа вызывал в душе Кандиды иное чувство, скорее страх.

Как вообще столь странные и непохожие люди могли оказаться друзьями?

Быть может, во всем действительно виновата только болезнь? И боль исказила человеческие черты настолько, что в лице появилось волчье выражение? Эти горящие жадные глаза, которые буквально пожирали Кандиду. В них чувствовалась какая-то животная жажда жизни. Кандида представила себе измученное тело американца с завитками черных волос на животе. Тело же Дэвида было само совершенство, обтянутое нежной девичьей кожей молочного цвета, с мускулами сильного породистого скакуна. Кандиде вдруг очень захотелось коснуться этого тела, ощутить ладонью мягкую нежную кожу.

Ампулы от ходьбы выскользнули из-под резинки и сейчас начали тереться о бедра.