— Тогда я социалист, — коротко ответила Катарина.

— Что ж, положение затруднительное. Тогда послушайся моего совета — держи при себе свои взгляды и никогда не выходи на люди в подобной одежде.

— Я буду одеваться так, как хочу.

— Нет. Так, как тебе скажут, — отрезал Дэвид. — И я не хочу, чтобы ты разговаривала обо мне с кем попало. Я запрещаю тебе это. Не важно, какими бы милыми и добрыми ни казались тебе люди. Даже если они предложат деньги или, — Дэвид явно не мог подобрать нужного слова, — какую-нибудь безделушку. Не говори лишнего. Просто скажи, что ты мне многим обязана. И я буду очень признателен тебе. И все. А лучше всего вообще старайся никому не рассказывать, что я твой отец. Понятно?

— А чего ты так стыдишься, папа?

Его недовольство она ощутила тут же.

— Стыдиться мне нечего, девочка.

— Но тогда почему ты запрещаешь мне разговаривать с людьми и касаться в разговоре твоей персоны, даже если будут предложены деньги и… безделушки?

Последние слова Катарина произнесла с явной иронией. Лицо Дэвида в один миг сделалось холодным и непроницаемым.

— Кажется, ты меня не совсем поняла.

Катарину начала бить мелкая дрожь.

— Нет. Вполне. Тебе стыдно иметь незаконнорожденную дочь. Но я тебя почему-то не стыжусь, хотя вполне могла бы.

Она увидела, как его голубые глаза сузились от гнева:

— И что же ты хотела этим сказать?

Катарине захотелось вдруг выкрикнуть своему отцу прямо в лицо все, что она о нем думает, все, что скопилось в одинокой душе за долгие годы. Но слова застряли в горле, словно задушив девушку.

Дэвид продолжал внимательно рассматривать дочь.

— Я предупредил тебя, — сказал он мягко, но с вызовом. — Не играй со мной. Никогда. Я не потерплю этого. — Не дождавшись ответа, Дэвид развернулся и пошел к двери: — Эвелин!

Мгновение спустя на пороге показалась Эвелин. Улыбку будто смыло с ее лица, когда она взглянула на Катарину.

— Что ты с собой сделала! — вскрикнула она.

— Это и есть твой Боттичелли? — с сарказмом произнес Дэвид. — А может быть, моторизованная Мона Лиза?

Эвелин уставилась на черное кожаное платье, на губы в помаде, на неумело подкрашенные ресницы. Казалось, она всерьез начала сомневаться в том, что из этой вульгарной школьницы можно сделать что-то приличное:

— О, Кейт!

На лице Дэвида опять появилась издевательская ухмылка:

— Мило, не правда ли? Вот это ты называешь изяществом? Стоит ей в таком виде сделать хотя бы шаг из дому, как у наших дверей вся Флит-стрит разобьет палаточный лагерь. А тебе останется только красный фонарь повесить.

И с этими словами Дэвид вышел из комнаты.

— Глупая девчонка, — спокойно произнесла Эвелин. Она взяла Катарину за подбородок и платком вытерла губную помаду четырьмя точными движениями. — Иди и умойся немедленно. И запомни — никакой косметики, пока не подрастешь.

— Но…

— Иди!

Катарина повиновалась, даже сама толком не зная почему. С гладкой зеркальной поверхности угрюмо посмотрело на девушку ее собственное отражение со следами губной помады в уголках рта. Вот и встретилась с отцом. Через пятнадцать лет она наконец взглянула ему в глаза.

Умывшись, Катарина покинула ванную.

— Смени платье, — продолжала командовать Эвелин. — Может быть, ты воображаешь, что оно делает тебя взрослой, но это лишь обман.