Loading...
Изменить размер шрифта - +
Небольшая платформа с мотором; рядом валялись коричневые картонные ящики, видимо со взрывчаткой. Этим сооружением диверсант и пытался протаранить головной вагон состава.

Донесшиеся до пассажиров звуки, вероятно, были ракетными залпами, произведенными из 75‑миллиметровой установки Писа с компьютерной наводкой. Установкой Писа был снабжен головной вагон. Первый выстрел прошел мимо цели, и в нескольких футах правее дрезины зияла свежая воронка. Второй снес колеса с одной стороны платформы и сбросил дрезину вниз вместе с водителем и грузом. Если в ящиках и находилась взрывчатка, то она по какой‑то причине не взорвалась – может, попросту оказалась непригодной. Наверное, диверсанта убило взрывной волной – на его теле не было видно никаких повреждений. Он лежал на спине, разбросав руки; широко раскрытые глаза невидяще уставились на багровые сполохи заката в затянутом плотным туманом небе.

Его смуглое тело было истощено до крайности; горло покрывали язвы – несомненно, гниль Иова[1] в последней стадии...

Соседка Чаза судорожно вздохнула. Взглянув на женщину, он увидел, как побелело от страха ее лицо. Она как завороженная смотрела на мертвеца.

– Я просто уверена, что он подложил взрывчатку где‑то еще впереди... – прошептала она.

Чазу стало не по себе, и он поспешно отвел взгляд. Он не мог осуждать людей за страх перед гнилью. Ведь достаточно, чтобы одна‑единственная спора проникла сквозь микроскопическую трещину в защитном слое; попав вместе с воздухом в легкие, гниль Иова пустит там корни, будет расти и развиваться, пока человек не умрет от удушья. Но Чаз не выносил этого патологического страха перед гнилью; всякий раз, сталкиваясь с ним, он чувствовал глубокое отвращение.

Страх являлся своего рода эмоциональным самоистязанием, которым упивались его тетка и кузины, исповедовавшие неопуританство. Чаза тошнило от их почти животного ужаса перед гнилью, но в то же время он ненавидел заразу, превратившую людей в рабов. Столь же противоречивые чувства он испытывал и ко всем, с кем ему приходилось делить этот зараженный и наглухо закупоренный мир; постоянный душевный разлад превратил его в одиночку. Друзей у Чаза не было, а потому он жил в изоляции от общества – насколько это возможно в условиях, когда люди большую часть времени находятся в скученном состоянии, как в этом поезде.

Экспресс набрал обычную скорость – триста километров в час, – и Чаз расслабился в коконе безопасности, наблюдая, как исчезает в сгущающихся сумерках щебеночная насыпь. На мгновение в темноте сверкнули глаза какого‑то зверя. Животные оказались невосприимчивы к гнили, за сорок лет ученые так и не смогли объяснить, в чем тут причина. За окном окончательно стемнело, и Чаз теперь видел лишь освещенное нутро вагона, отражавшееся в стекле; подобно призраку, отражение следовало за поездом. Он видел также и себя – невысокого человека в комбинезоне, с копной черных, прямых волос и сердитым выражением лица, не покидавшим его даже тогда, когда он и не думал сердиться...

По рядам пассажиров передавались подробности происшедшего.

– Еще до того, как они увидели диверсанта, инфракрасный радар засек его за поворотом, прямо сквозь деревья, – рассказывал человек, висевший в коконе рядом с соседкой Чаза. Он обращался к пассажирам ближних рядов. – Правда, на экране этот предмет своими размерами соответствовал дорожному ремонтному агрегату. Поэтому они сбавили скорость и на всякий случай включили компьютер ракетной установки. И как только компьютер получил четкое изображение и идентифицировал диверсанта, установка дала залп и сбила дрезину с полотна.

Человек повернул голову, чтобы взглянуть на ряд, в котором находился Чаз.

– Тут поступило предложение провести небольшое молитвенное собрание и покаяться вместо диверсанта, – сообщил он.

Быстрый переход