Еще одна жертва болезни всех антикваров. По той же причине я взяла на комиссию тарелки госпожи Мориты — соблазн подержать у себя прекрасную вещь. Хотя бы недолго. Разумеется, формальной причиной по-прежнему оставалось желание заработать. Но в глубине души я догадывалась, что дело в другом: мне просто хотелось закатить вечеринку на девять человек и поставить на стол эту несусветную красоту. Хотя бы разок.

— Понимаю, — сказала я. И это была чистая правда.

— В тот момент я, похоже, был не в себе. Записал ее телефон как попало, и по этому номеру никто не отзывается. Сама она мне не звонит, хотя за три месяца я продал девять сюибанов и мог бы заплатить ей деньги.

— Ладно, я попробую вам помочь. Разузнаю, по крайней мере, есть ли в семье Каяма хоть одна женщина в таких летах.

— Но ты только что сказала, что равнодушна к икебане. — Голос господина Исиды был полон скепсиса. — С какой стати ты станешь этим заниматься?

— Я тоже хочу знать, кто эта дама, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Думаешь, есть шанс раздобыть ее телефонный номер?

— Может быть. Такео сказал мне, что его мать умерла. Думаю, что эта дама — самозванка. Или дальняя родственница, приехавшая в Токио с визитом и заодно быстренько распродавшая фамильную посуду.

— Ну, это вряд ли... — В голосе господина Исиды зазвучало сомнение. Однако я чувствовала, что он взволнован.

— Обещаю вам, что сделаю все осторожно. Пожалуй, придется купить один из сюибанов, чтобы оправдать внезапный интерес к каямской посуде. — Мне на самом деле захотелось приобрести эту вещицу. Например, чтобы подарить ее тете Норие. Благодарный жест, означающий, что ее уход за больной племянницей был в должной мере оценен. И что пора домой. В Йокохаму. Где ее ждут все те же уроки икебаны и те же пленительные лилии.

Вернувшись в Роппонги, я первым делом купила местную «Тайме». Англоязычная пресса уже потеряла интерес к убийству в школе Каяма и со вкусом принялась за банковский кризис. На мировой бирже рейтинг Японии скатился вниз, уступив первые два места Англии и США, но правительство упорно не теряло оптимизма. Тоже мне новости. Я скатала газету в трубку и сунула ее в свой рюкзачок, изрядно раздувшийся от сегодняшней покупки. Взвалив неуклюжую поклажу на спину и с ужасом поглядевшись в витринное стекло, я свернула на Гайен-Хигаси-дори и отправилась в «Волшебный лес», возле которого, к счастью, сегодня не толпились демонстранты.

Миновав греческую колоннаду у дверей, я вошла в магазин и вдохнула его привычные запахи: сырой земли, мха и душистых экзотических цветов. Мне нужен был королевский букет, и букет ждал меня: розовые розы на длинных стеблях, к тому же со скидкой — некоторые лепестки уже начали подсыхать.

— Откуда цветочки? — спросила я продавщицу, неохотно возившуюся с жасминовыми ветками.

— Латинская Америка, — сказала она с явным раздражением. — Не знаю точно, из какой страны, но могу вас заверить, что никто из животных или людей не пострадал от пестицидов в зарослях этих роз!

«Здесь был Че», — отметила я про себя, а вслух сказала:

— Между прочим, они немного подвяли. Видите коричневые пятнышки?

— Их привезли два дня назад. Никто их не купил, и мы снизили цену. Если госпоже не нравятся розы, я могу предложить голландские тюльпаны или тайские орхидеи.

— А местные цветы у вас бывают?

— Да, но они дорогие. — Она окинула быстрым взглядом мой переполненный рюкзак, подумав, наверное, что все свое имущество я ношу с собой. Пришлось сбросить лямку с плеча и поправить пальто таким образом, чтобы клетчатая подкладка Барберри бросилась ей в глаза. Эти клеточки действуют на японцев безотказно, и, хотя пальто было из маминого гардероба тридцатилетней давности, уловка сработала.