– Я желаю вам добра, – без всякого вступления начал Козаков.

И хотя скрипучий микрофон старого ДК не мог передать глубины и силы его бархатного  голоса, по залу пронесся восхищенный вздох.

– Заметьте, что я не желаю вам здравствовать, потому что физическое здоровье –  это всего лишь иллюзия. Я не желаю вам быть богатыми, потому что богатство –  точно такая же иллюзия, как и здоровье. Я не желаю вам счастья, ведь и это  иллюзия. Тем более я не желаю вам любви, потому что получить или потерять ее  невозможно: она живет внутри каждого из нас. А тот, кто думает иначе, всего лишь  тешит себя самой главной иллюзией из всех, придуманных людьми. Я желаю вам добра…  Но и добро – это не больше, чем иллюзия, разве не так? Человеку, который это  понимает, совершенно не нужны мои пожелания. Но раз вы здесь, значит, вам все-таки  чтото от меня нужно. Что же это? Задавайте вопросы, я готов на них ответить.

После этого он снова налил себе воды. А в темном и холодном зале начали медленно  подниматься руки, и я спустилась к зрителям, чтобы собрать записки с вопросами.

Если мне не изменяет память, я была на пятидесяти трех сессиях политических  дебатов. Я сто восемнадцать раз стояла за камерой во время прямого телеэфира и  даже присутствовала (вместе с кандидатом в губернаторы) при спасении из горящей  квартиры трех младенцев ангельского вида. С популярным телеведущим я регулярно  посещала православный храм по воскресеньям и синагогу по субботам – с преуспевающим  бизнесменом. Но никогда прежде мне не случалось видеть на лицах людей такой  непобедимой надежды, как в холодном и не слишком чистом зале старенького ДК.

Автор кармических теорий знал все на свете. Он мог правдоподобно объяснить,  почему болеют дети, отчего уходят мужья и какие высшие законы управляют любыми  человеческими желаниями. Он шутил и рассказывал истории. Сдвигал брови и просил  недостойных незамедлительно покинуть зал. Уверял, что любовь в сердце – это  единственное сокровище, которое нужно беречь, и строил глазки девушке в третьем  ряду. При этом его бархатный голос вил коконы, баюкал и хранил от непогоды, а  его руки неподвижно лежали на столе ладонями вверх.

Ровно в восемь Козаков допил последний глоток воды и, не прощаясь, поднялся. Он  не спеша спустился со сцены и босиком прошел по старой грязно-красной дорожке к  боковой двери.

Его глаза были красными и воспаленными, на лбу выступил пот и даже издалека было  заметно, что мистик дрожит.

– Вы с ума сошли, – сказала я ему. – Почему вы сидели босиком в таком холоде?

– Это ничего, – очень тихо ответил Козаков, и его голос больше не был ни бархатным,  ни глубоким, не вил коконы и не хранил от непогоды – он сам молил о защите.

– Как это ничего?! Вы заболеете.

– Я всегда практикую босиком… И никогда от этого не болею. У вас есть полотенце  или платок? Извините, я не предупредил, что это может понадобиться.

– Бумажная салфетка подойдет?

Он промокнул салфеткой лоб, и от этого его волосы стали взъерошенными, а  выражение лица сделалось необыкновенно трогательным.

– Пожалуйста, давайте поедем как можно скорее, – попросил он.

– Конечно. Вам вызвать врача?

– Не надо. Я не заболею. Как-нибудь я вам об этом расскажу подробнее.

Козаков улыбнулся, надел носки, ботинки, плащ, взял в руки свой большой  клетчатый зонт, и мы вышли в туман и дождь.