— Бу-бу-бу...

— Говоришь, колье, которое царю Николашке принадлежало? Неужто?

— Бу!..

— И где оно теперь?

Так он им и сказал!..

Затычка!..

— Бу-бу-бу-бу!..

Так — он им и сказал...

Сказал:

— В квартире академика!

Почему — там? Или чтобы передышку получить? В прямом смысле слова.

— Не врешь?

— Бу!..

Конечно, соврал. Но ведь во спасение...

Пока они квартиру обыщут, да еще раз, да ничего не найдут, он что-нибудь придумает...

Но не тут-то было!

— Поедешь с нами!

— Бу?

— К академику!

— Бу?!

— Вот там, на месте, все и покажешь!

Вот те и бу...

Но чу! — бренчит вдалеке в морозном воздухе, серебром рассыпаясь, колокольчик, скрипит под полозьями снег, вот вывернула из-за поворота карета, кони храпят, выдыхая ноздрями пар, морды заиндевелые, на губах, на упряжи сосульками пена застыла, из-под копыт снег комьями летит. На козлах кучер в необъятном тулупе восседает, будто воробей нахохлился, привстанет, ожжет коней кнутом, крикнет:

— Но-о, шибче ходи-и, ир-роды!..

Пронесется карета в брызгах снега будто призрак, и вновь тихо...

В карете тепло — в ногах, на подставке железной, уголья остывают, жаром дыша, за заледеневшими оконцами угадываются чьи-то лица.

— Эх, Яков, друг ты мой сердешный, да ведь сколь лет уж минуло, пора бы о судьбе своей помыслить да девку себе справну приглядеть, чтоб в дом ввести, не век же бобылем жить...

Ноет у Карла сердце за сына своего единственного.

— Аль не слышишь меня?

— Слышу, батюшка, как не слышать... Да ведь сердцу не прикажешь — не надобен мне никто, одна лишь Дуняша мне люба!

— Так нет же ее, и косточки ее давно в землице сырой истлели, а тебе тридцать пятый годок уж пошел... Сколь раз к тебе сватов засылали, а ты всем от ворот — поворот!

И то верно, завидный жених Яков — лицом пригож, фигурой статен, царицей обласкан, при Рентерее государевой вместе с батюшкой своим состоит, в Санкт-Петербурге и в Первопрестольной ювелирные лавки имеет, отчего не беден — сколь девиц на выданье на него заглядывается, сколь свах обхаживает, «товар» свой на все лады расхваливая, а он хоть бы на одну взглянул...

— Да ведь не о себе, о тебе я ноне радею! Теперь я тебе опора, а как помру, кто тебе помогать станет, в ком поддержку в старости да дряхлости найдешь? Без женской руки и пригляда в упадок дом с хозяйством придут...

— Так-то оно так, — соглашается Яков. — Да ведь сынок мой Федор, что Дуняшей рожден был, другой матушки уж не примет.

— Взрослый Федька-то, чай, шестнадцатый годок пошел, сам того гляди женихаться зачнет, — серчает Карл. — А ты с ним будто с дитем малым играешься. Тебе бы еще кого родить, чтоб роду нашему силу придать, чтоб я на старости лет мог с младенцем понянькаться, потискать его да на коленках подержать.

Молчит Яков, о чем-то своем думая, глядит в окошки, инеем подернутые, и не иначе как милого дружка своего, любовь свою Дуняшу, что из плена персиянского вызволил, а здесь не уберег, вспоминает...

Катит карета, тлеют в ногах остывающие уголья, храпят разгоряченные кони, погоняемые кучером:

— Но-о!.. Шибче беги, родимы-я!..

— Буде в Москву прибудем, надобно тут же во дворец явиться, да непременно на глаза Государыне попасть, дабы угодить ей каменьями нашими и обхожденьем, — учит сына Карл.

— К чему ж, батюшка?

— От сего карьер твой зависит, кто ближе к трону, тот Императрицей обласкан и милостями ее осыпан сверх всякой меры.