— Про свое происхождение и дореволюционное прошлое я все как есть партии чистосердечно доложил и получил полное прощение. Так что ныне пред Советской властью чист! — заверил товарищ Куприянов.

— Меня нисколько не интересует ваше прошлое, — поморщился Мишель. — Но коли вы в ту пору состояли при коменданте, так должны быть осведомлены о прибывшем в декабре четырнадцатого года из Петрограда особом грузе.

— Это каком? — насторожился Куприянов.

— Восемь больших деревянных ящиков, — подсказал Мишель. — Были такие?

— Кажись, были... Но все разве упомнишь?

— А коли были, то куда их дели? — встрял Паша-кочегар.

— Откуда мне знать — я человек маленький, подневольный, — забормотал товарищ Куприянов, с которого давно, еще как только он увидал мандат ЧК, сошла командирская спесь, — может, я путаю чего — сколь времени прошло.

— Вы постарайтесь вспомнить, это дело чрезвычайной важности! — внушал Мишель, стращая пуще прежнего и без того дрожащего товарища Куприянова.

— Отпустите меня, мне по срочному делу ехать надобно, я же начпрод, — жалобно скулил Куприянов.

— А как же быть с ящиками?

— А может, и не было никаких ящиков, ошибся я, оговорился, запамятовал!.. Ничего я не знаю!

— Да как же так?.. Вы же только что...

Да ведь ежели он ничего не вспомнит, то, выходит, зря они за тыщу верст из Москвы сюда ехали?!

— А ну дай мне, товарищ Фирфанцев, эту контру сюды! — вдруг сказал Паша-кочегар, оттирая Мишеля плечом. — Я с ним по-свойски потолкую!

Да сграбастал снабженца за грудки, отрывая от земли.

— Про ящики спрос иной, а ты скажи мне, треска сушеная, про эшелон с продуктами, что ты у красных бойцов украл.

Товарищ Куприянов втянул голову в плечи:

— Не было никакого эшелона, оговор это!

— А вот я тебя за то прямо теперь, именем революции! — распалился Паша-кочегар, видно, и впрямь намереваясь расправиться с вороватым начпродснабом.

«А ведь коли по совести рассудить — так надобно бы его расстрелять! — вдруг подумал Мишель, — ведь у армии, у солдат мерзавцы воруют, понуждая их тем к мародерству!»

Но расправы не допустил — приказал:

— Оставьте его! Мы с ним иначе поступим.

Заметил идущих мимо двух красноармейцев, крикнул:

— Подойдите сюда!

Солдаты, оглянувшись на окрик, увидели матроса чуть не в сажень ростом, что тряс за грудки какого-то, в чинах, военного. Подошли, на всякий случай печатая шаг.

— Скажите, как вас кормят? — спросил Мишель. — Да не опасайтесь ничего — я из Москвы.

— Известно, как кормят, — мрачно произнес один из красноармейцев.

— А коли бы я вам теперь сказал, кто в том виновен и куда крупа из ваших котелков девается?

Красноармейцы нехорошо ухмыльнулись.

— Спасибо, ступайте да подождите где-нибудь поблизости, — приказал Мишель.

Красноармейцы отошли, озадаченно озираясь.

— А ведь если я им теперь все про вас расскажу, а они по армии разнесут, так никакого приговора не надобно будет — они ж вас живьем разорвут! — тихо сказал Мишель. — Что, позвать их?

— Это самосуд! — белея, прохрипел товарищ Куприянов.

— Ах же ты шкура тыловая, восьминога тебе в зоб! Ты про «Потемкина» слыхал, где измыватели навроде тебя матросов тухлым мясом кормили? — вновь надвинулся на снабженца Паша-кочегар.