Так вот он каков, плен!..

Поляки, съехавшись вместе, о чем-то переговаривались, смеялись, поглядывая искоса на пленных, видно, решая, что с ними делать — то ли с собой вести, то ли здесь же порубать саблями, как рубали пленных поляков красноармейцы.

Мишель вдруг вспомнил того маленького, лупоглазого полячонка, которого убил штыком конвоир. Подумал — теперь, верно, и их так же!.. Что ж — справедливо, ведь он тогда, наверное, мог защитить его!..

Что-то тихо лязгнуло.

Один из поляков потянул из ножен шашку.

«Будут рубить! — отчетливо понял Мишель. — Зачем им возиться с их конвоированием, зачем кормить, поить, охранять. Так вот — проще!..»

Да будто увидел кучи раздетых, синих, изрубленных тел, что встречал вдоль дорог, и припомнил слова корреспондента Бабеля, который говорил, как все здесь, на войне, ожесточились.

Ну и ладно — не просить же пощады!..

Да и не пощадит их никто!

На войне — как на войне!..

Да вот и здесь — ждут... Светлое пятно лица в переплете рамы — недвижимое, будто заставшее. То подле окна в гостиной, занавеску откинув, стоит Анна. Каждый день стоит, как только дочь свою приемную Марию спать уложит. Все стоит и стоит...

А на улице все дождь и дождь... И — никого!

Бум-м...

Бум-м...

Бум-м...

Протяжно бьют настенные часы. Девять...

Что там?.. Показались, идут по проулку три фигуры, подходят к самым домам, задирая головы, долго глядят на сбитые, покосившиеся, покореженные номера домов. Не иначе какой-то адрес ищут...

Уж не их ли?

Встрепенулась Анна, крепче к стеклу прижала. Загадала — коли мимо не пройдут, значит, все хорошо будет.

Загадала — да ошиблась...

Не прошли они мимо — но только лучше от того не стало!

Пяти минут не прошло, как в дверь негромко стукнули.

Они!..

Мгновение стояла Анна, шевельнуться боясь, — после вскинулась, метнулась, побежала к двери, не в силах сердце унять.

Да полноте, может, это соседи или кто дверью ошибся?.. Но бежит Анна, собой не владея, о мебель ушибаясь, — а ну как это от Мишеля весточка долгожданная?

Проснулась, спрыгнула с кровати, выбежала босиком в коридор Маша. Спросила, глазенками хлопая:

— Кто пришел?

— Никто, ступай немедля спать! — прикрикнула на нее Анна.

Вновь стук.

— Кто там?!

— Нам бы Анну Фирфанцеву.

Теперь уж сомнений не осталось — срывая ногти, Анна нащупала, скинула щеколду, вслед за ней цепочку, распахнула настежь дверь.

На пороге насквозь мокрые военные — то ли солдаты, толи офицеры, не понять.

— Вы Анна Фирфанцева?

— Что... что с Мишелем?.. Вы от него?!.

Выступивший вперед военный стащил с головы башлык, обтер лицо рукой.

От него — вдруг отчетливо поняла Анна. Ну что он тянет?

— Мишель жив?.. Да не молчите же — говорите!

Но молчит военный, глаза пряча.

Враз подкосились у Анны ноги.

— Вот, — сказал военный, протягивая какую-то бумагу.

Бумага серая, казенная, на бумаге синяя размытая печать.

— Что здесь? — с тревогой спросила Анна, боясь читать и отодвигая от себя бумагу.

— Вам прочесть?

Кивнула.

Военный вытащил из кармана, нацепил на нос очки, прочел монотонно, по складам:

«Реввоенсовет Западного фронта извещает, что Фирфанцев Мишель Алексеевич погиб в борьбе за победу мировой революции, будучи зверски зарублен белополяками...»

И подписи:

Предреввоенсовета.