— По баракам... разойдись! — крикнули поляки.

Пленники, вытягиваясь в неровные шеренги, побежали к баракам, аккурат мимо офицеров.

Мишель тоже бежал, шлепая босыми ногами по лужам, разбрызгивая жидкую грязь. И было уж совсем миновал офицеров, как его вдруг окликнули:

— Фирфанцев?

Мишель будто не услышал, устремляясь за впереди идущим.

Но его вновь окликнули:

— Мишель — ты ли?!. А ну — стой!..

Мишель остановился, вытянув руки по швам. Был он в исподних кальсонах и рваной солдатской гимнастерке, что достались ему по случаю. Вид его был растерзан и жалок.

Пред ним стоял, выпучив глаза, тот самый, что зазывал добровольцев в Белую армию, штабс-капитан. Был он сыт, ухожен, в ладно подогнанном мундире, и был безмерно удивлен встрече.

— Ты что, Фирфанцев, ты не узнаешь меня?! — спросил он.

Как не узнать, коли штабс-капитан был старинным приятелем Мишеля, с которым он не один год служил в сыскном отделении. Был он — Сашкой Звягиным!

А ведь последний раз они виделись, когда тот на Дон подался, попросив приютить его на день-другой в квартире его батюшки в Москве. А как Мишель туда заявился, чтобы подобрать что-нибудь из вещей на продажу, приятели Звягина чуть было его не пристрелили, решив, что он непременно донесет на них в ЧК.

— Ты как здесь оказался? Среди... этих? — спросил Звягин, брезгливо оглядывая бредущих мимо раздетых красноармейцев.

— Долго рассказывать, — ответил Мишель. — Разрешите идти?

Звягин нахмурился:

— Ты что, Мишель, не дури — ты ж свой, я ж тебя знаю, ручательства за тебя давал! Или ты к красным подался?

— Мне можно идти? — повторил Мишель.

— Ладно, черт с тобой — иди покуда. Вечером я тебя сам найду!

Когда Мишель вернулся в барак, на него с порога набросился Валериан Христофорович.

— Кто это такой был? Чего ему от вас надобно? — с безумной надеждой в глазах вопрошал он.

— Звягин это — мы с ним до семнадцатого вместе служили, — ответил Мишель.

— Так, может, он нас отсюда вызволит или хоть об еде распорядится?.. Ведь пропадем мы здесь все! Вы уж не сочтите за труд — похлопочите...

Смотреть на Валериана Христофоровича было больно — осунувшийся, потерявший свой величественный вид, весь в каких-то невообразимых обносках.

— Вы поговорите? Обещайте мне!

Мишель промолчал.

Но вечером его вызвали из барака.

Звягин ждал его в отдельном кабинете — скорее камере.

— Как же тебя угораздило-то? — с укоризной спросил он. — Впрочем, я тебя не виню — в жизни всякое бывает. Я сам, как к Махно угодил, готов был ему на веру присягнуть, лишь бы не под нож! Ходил там у Нестора в заплечных дел мастерах Лева Задов — колоритнейшая фигура, тебе доложу — из живых людей жилы на шомпол будто нитки мотал! Так что не я — бог тебе судья...

Как-то так вышло, что Звягин сидел, а Мишель стоял пред бывшим своим приятелем по стойке «смирно». И хоть были они когда-то близки, да не были теперь ровней.

— Ты вот что, Фирфанцев, ты иди к нам, я тебя знаю, коли надо, поручусь, — широким жестом предложил Звягин, — нам такие люди во как нужны! — резанул себя ребром ладони по горлу.

А жесты-то у него — «товарищеские», отметил Мишель.

И дело было не в том, что Мишель испытывал симпатию к новой власти — ничуть, а в том, что переметываться вот так, из одного стана в другой, считал для себя по меньшей мере непорядочным. Ладно бы менять благополучную жизнь на барачные нары, но никак не наоборот! Да и что подумает о нем Паша-кочегар? И как быть с Анной?.