— Неправильно набрали номер. Спи, пожалуйста.

Утро. Квартал Мейда-Вейл. На углу несколько великовозрастных школяров приставали к хорошенькой девушке. Жаклин показалось, что это фалангисты, вооруженные ножами и топорами. Мимо с ревом пронесся грузовик, извергавший клубы голубоватого дизельного выхлопа. Жаклин привиделось, что за ним на веревке волочится извивающееся человеческое тело. Когда над ней навис многоквартирный дом, она подняла глаза и представила стоявших на крыше израильских солдат, которые наблюдали в бинокли за резней и пускали время от времени осветительные ракеты, чтоб убийцам было легче отыскивать свои жертвы.

Жаклин вошла в здание, поднялась по лестнице и проскользнула в квартиру. Габриель сидел на диване в гостиной.

— Почему ты не сказал мне об этом?

— О чем именно?

— О том, что он пережил резню в Шатиле. Почему ты не сказал, что его семью убили во время этого кровавого действа?

— Ну а если бы сказал? Что бы это изменило?

— Я должна была об этом знать! — Она прикурила сигарету и глубоко затянулась. — Но скажи — это правда? То, о чем он рассказывал?

— Ты какую часть его рассказа имеешь в виду?

— Я весь его рассказ имею в виду, Габриель. И хватит играть со мной в эти глупые словесные игры!

— Да, правда! Вся его семья погибла в Шатиле. Он много страдал. И что с того? Мы все страдали. Тот факт, что история пошла другим путем, нежели ему хотелось, не дает ему права убивать невинных людей.

— Он был тогда невинным существом, Габриель! Маленьким мальчиком!

— Операция переходит в решающую стадию, Жаклин. И дебаты на тему моральных принципов и этики контртеррористической деятельности сейчас не ко времени.

— Прошу меня простить, что я позволила себе поднять вопрос о моральной стороне дела. Я совсем забыла, что вы с Шамроном никогда не утруждаете себя столь тривиальными мыслями.

— Не смей сравнивать меня с Шамроном!

— Это почему же? Потому что он отдает приказы, а ты их только выполняешь?

— А что ты скажешь относительно Туниса? — воскликнул Габриель. — Ты ведь знала, что работа в Тунисе напрямую связана с карательной акцией, тем не менее согласилась принять участие в деле. Более того, ты даже вызвалась помогать нам в ночь убийства.

— Да, вызвалась. Потому что объектом был Абу-Джихад, у которого на руках кровь сотен евреев.

— У этого парня тоже руки в крови. Не забывай об этом.

— Он просто мальчишка, у которого при попустительстве израильской армии враги вырезали всю семью.

— Никакой он не мальчишка. Это двадцатипятилетний мужчина, который помогает Тарику убивать людей.

— А ты собираешься с его помощью добраться до Тарика и отомстить ему за то, что он тебе сделал? Когда же все это кончится, хотела бы я знать? Когда уже и убивать станет некого? Скажи, Габриель, когда?

Габриель поднялся с места и натянул куртку.

Жаклин сказала:

— Я хочу выйти из дела.

— Ты не можешь сейчас уйти.

— Нет, могу. Я не хочу больше спать с Юсефом.

— Это почему же?

— Почему? И ты еще смеешь меня об этом спрашивать?

— Прости меня, Жаклин. Это как-то само вырвалось...

— Ты ведь считаешь меня шлюхой, не так ли, Габриель? Ты думаешь, что мне все равно, с кем спать, верно?

— Это не так.

— Там, в Тунисе, я тоже была для тебя только шлюхой, да?

— Ты же знаешь, что это неправда!

— В таком случае скажи, кем я для тебя была?

— Нет, это ты мне скажи — что теперь будешь делать? Вернешься во Францию? На свою виллу рядом с Вальбоном? Снова будешь посещать парижские вечеринки и участвовать в фотосессиях, где самая сложная проблема, которую тебе придется разрешить, будет заключаться в том, какой оттенок помады выбрать?

Она размахнулась и влепила ему пощечину.