— После развода, три года назад, ты выглядела лучше, Алиса, — Милар нарушил тишину и взял чашку в руки. Отпил и икнул. — Как ты пьешь такой горячий…

— Привычка… — ответила она осмысленно, но слепо. Смотрела в одну точку перед собой, не сводя взгляда в сторону. — Лучшие два года в моей жизни, Милар. Без вас, мужчин. Только я и работа. Лучшие, о Ангелы, годы…

— Ильдар…

— А я ведь знала, — продолжала Алиса, даже не слыша Пнева. — Знала, что не может быть так хорошо. Милая госпожа, вы, кажется, обронили вашу улыбку, позволите мне вам её вернуть? — она явно пыталась спародировать глубокий голос Налимова. — О Светлоликий, что за чушь. Я ведь так тогда и подумала — чушь какая… А он упрямый оказался. Настойчивый. Крепкий. Совсем не та размазня, что мой бывший муж. Я подумала, что он выдержит. Выдержит мое общество. Я ведь не подарок, Милар.

— Это уж точно, Алиса… это уж точно, — кивал Пнев, так крепко сжимая горячую чашку, что у него пальцы покраснели не только из-за температуры.

— Из меня не очень хорошая вышла жена, Милар. Я не умею заботиться о мужчине. Я умею работать. Умею находить мелочи, детали. Знаю химию. Отлично знаю. Потому что люблю её, — Алиса говорила сбивчиво, порой делая длинные паузы между словами. — Первого мужа я не любила. Вышла замуж, потому что надо. Потому что взрослая девушка должна быть замужем. А он был из хорошей семьи и обещал не требовать от меня ничего из того, что я не могла ему дать. Обещал и соврал. А Ильдар… он даже не обещал, Милар. Он просто делал. Не спрашивал, где я была, если задерживалась пару дней в лаборатории. Не требовал готовить — сам прекрасно вечерами пропадал у плиты. Нанял нам домработницу. Представляешь? Я сперва была против, но в доме стало чисто, а мне спокойней. И ему. Мы ведь хорошо жили… хорошо…

— Кто-то смог занять место в твоем сердце кроме химии?

Алиса улыбнулась. Горько. Так горько, что у Арди в горле заскреблись предательские кошки.

— Мне так показалось, Милар… мне так показалось… — она подняла взгляд в сторону комнаты, где рядом со смятыми простынями лежало помолвочное кольцо. — Перепутала любовь и понимание с… проклятье. Проклятье! — она сжала кулачок и ударила им о стол. Сильно. Куда сильнее, чем люди бьют в сердцах. Она хотела сделать больно. Себе. Чтобы болело тело, а не душа.

Арди хорошо помнил это чувство. Он сдался ему однажды и сам. Там, в пещере Эргара, после смерти отца. Потому что чувствовал то же, что и Алиса. Ему тогда, маленькому, не знающему ничего о мире, казалось, что отец предал его. Променял их семью на Эвергейл.

Но отец не предавал. Эргар помог Арди это увидеть и понять.

Вот только у Алисы совсем иной случай.

— Он ведь просто использовал меня! Использовал! Трахал прямо там, на этих сраных шелковых простынях из Каргаамы, звал замуж, называл… называл… — она проглотила уже иссякшие слезы и тихо произнесла. — Любимой. Называл любимой. И мне казалось, что он верит своим словам. И я поверила ему. Почувствовала себя нужной. Кому-то кроме мертвецов, которых режу каждую клятую ночь. Кому-то живому. И мне стало тепло. Тепло… понимаешь, Милар?

— Понимаю, Алиса.

— А теперь он помер. Как собака. Сдох. И мне даже не вцепиться ему в глаза и не вырвать его поганый язык. Просто тело. Очередной кусок мяса. Который вскроют, разложат по весам, а затем затолкают в деревянный ящик и спрячут под землей… а я… а я… я снова одна. И мне снова холодно, Милар. У меня будто сердце вырвали. Надкусили, а затем выкинули как нечто ненужное.

Они замолчали. У каждого перед лицом стояла кружка с чаем и тонкие ниточки пара вились над ароматны напитком.