В комнате было полутемно от тусклого серого неба, слабый свет которого так плохо проникал через вставленные в окна пропитанные маслом листы пергамента, что пришлось зажечь несколько свечей, чтобы побороть его унылость. Флори застыла на месте с остановившимся, казалось, сердцем: колыбель Готье была пуста!

Прежде чем ее потрясенный рассудок нашел объяснение этому, шевельнулась портьера у двери платяного шкафа, и появился Гийом с ребенком на руках.

— Вы! Здесь!

— Я.

Его лицо со следами бессонницы было лицом человека, которого покинуло самообладание. Потрясавшая все его тело дрожь внушала больше тревоги, чем само его присутствие в таком месте и в такой момент.

— Как вы проникли в мою комнату?

Он пожал плечами.

— Какое это имеет значение?

— Зачем вы взяли из колыбели моего сына?

— Чтобы заставить вас выслушать меня. Без этой предосторожности вы могли бы меня тут же выдворить отсюда.

— Не намерены ли уж вы воспользоваться так вероломно вызванной вами ситуацией?

— В этом нет необходимости. Вы знаете это. Флори, вы же понимаете, я дошел до такой степени страсти, которую вам невозможно игнорировать… и которую вы разделяете. Поэтому мне нечего вас принуждать: достаточно прикоснуться к вам, чтобы вы отдались мне.

— Я не хочу!

— Раз вы отказываетесь признать очевидное, мне придется вынудить вас к этому! Однако, видит Бог, я не так представлял себе эту минуту. Тем хуже для вас, тем хуже для меня. И если мне приходится действовать так, как не нравится ни вам, ни мне, верьте мне, это потому, что вы не хотите признаться себе в том, что наша потребность, ваша во мне, моя в вас, взаимна. Мы одинаково сильно любим друг друга, Флори, что бы вы ни говорили!

Не выпуская из своих рук ребенка, он подошел к молодой женщине, обнял одной рукой за талию, притянул к себе.

— К чему эта игра, сводящая меня с ума? — глухо спросил он. — К чему эта безнадежная борьба против самого подлинного в вас, самого искреннего во мне?

— Оставьте в покое моего сына, вы раздавите его!

Зажатый ими, Готье принялся плакать. Его хрупкое личико покраснело, исказилось гримасой.

— Послушайте же меня, пока еще не поздно, — продолжал Гийом. Как и накануне, переполнявшее его желание придавало ему угрожающий вид. — Послушайте меня: я не могу больше ждать, я становлюсь больным от любви. Я хочу вас. Сегодня, здесь, сейчас же.

Он глубоко вздохнул.

— Вы позовете горничную, объявите ей, что вам нездоровится, что не желаете, чтобы вас беспокоили — ни под каким видом, что закроетесь в комнате до завтра, что она может располагать собой. Я спрячусь за драпировкой, ребенок будет со мной. Если вы не сделаете так, как я сказал и чего вам хочется так же, как и мне, я уйду вместе с ребенком, и вы его никогда больше не увидите, или же задушу его на месте!

Он обхватил свободной рукой голову Флори, пригнул ее и наклонился к дрожавшему рту, который горячо поцеловал. Когда он опустил руку, Флори отошла на шаг назад.

— Я позову Сюзанну.

Гийом шагнул к платяному шкафу и спрятался вместе с Готье. Ребенок перестал плакать. Безразличный к происходящему между матерью и тем, кто так судорожно прижимал его к себе, он серьезно смотрел на ее соблазнителя, нахмурив брови.

Сюзанна выслушала данные ей инструкции, отметив усталость своей хозяйки, пообещала следить, чтобы ее никто не побеспокоил, наполнила камин поленьями и ретировалась.

Едва за ней закрылась дверь, из-за драпировки появился Гийом. Он дважды повернул ключ в дверном замке, поспешно уложил младенца в колыбель, потом подошел в Флори, продолжавшей неподвижно стоять посреди комнаты. Не произнося ни слова, он с какой-то болезненной горячностью снова схватил руками ее светловолосую голову.