— Возможно… Но мы по-прежнему не смогли бы установить факт ее сообщничества с Артюсом!

— Терпение, дочка! Она, несомненно, выдаст себя в один прекрасный день. А пока и она тоже, в свою очередь, не будет чувствовать себя спокойно. Бьюсь об заклад, что ее совесть, страх перед правосудием…

— Вы так считаете? Вы же сами говорили, что она проявила большое хладнокровие, обнаружив вас в своем доме. Не видно было, чтобы ее волновало чувство раскаяния или тревоги.

— И понятно почему: речь шла тогда о спасении ее жизни! Не забудьте, что если бы удалось в тот момент установить, что она прятала от правосудия преступника, которого разыскивают все власти, ей грозила бы виселица! Это она слишком хорошо понимала. И именно этим, несомненно, объясняется ее агрессивность, которая помогла ей отделаться от нас с нашими расспросами!

— Несмотря на явный сговор Гертруды с нашим врагом, вы, мама, по-видимому, настроены против нее меньше, чем я.

— Ваша правда, Флори. Артюс — вот кого я ненавижу! Разве это не естественно? Сам король, так приверженный к христианскому образу жизни, признал, что нельзя больше смотреть сквозь пальцы на этих голиардов, явно опасных для общества, и что все ждут их строгого наказания. С Гертрудой же дело обстоит иначе. Если она и ставит нам палки в колеса, укрывая нашего врага, а потом способствуя его побегу, то делает это по заблуждению, а не со злым умыслом.

Наступило молчание. С первого этажа доносился голос Берод Томассен, отчитывавшей ученика, за испорченный лист пергамента.

— Стало быть, чтобы решить, как нам действовать, нужно еще повременить?

— Другого я не виду.

— Ждать, все время ждать! Это невыносимо!

В голосе Флори прозвучало отчаяние. Ее нетерпение показалось бдительной Матильде одновременно тревожным и очевидным признаком состояния дочери. Вся сила материнской любви должна была бы заставить ее попытаться вызвать дочь, которой грозила опасность, на откровенность, добиться того, чтобы она с полным доверием рассказала ей обо всем, что ее так волнует. Но если Флори немного раньше и затронула тему, которую они начали было обсуждать, то сделала это не иначе как для того, чтобы не касаться другой, более личной. Следовало понять ее и молчать, чего бы это ни стоило. Словно желая исключить всякую попытку доверительного разговора, Флори поднялась, взяла со стула зеркало из полированного олова и посмотрелась в него.

— Смотрите-ка, я выгляжу не так уж плохо, — проговорила она с печальной улыбкой. — У Филиппа, который всегда волнуется по пустякам, не будет больше оснований для беспокойства!

Она снова подошла к Матильде, по-прежнему сидевшей в кресле, положила руки на ее мягко округлые плечи и наклонилась к ласковому лицу матери.

— Я не хочу новых поводов для беспокойства о себе, мама, понимаете? Со времени нашей свадьбы у Филиппа и так уже было больше чем достаточно всяких неприятностей! Я хочу оградить его от любых других!

Выражение ее лица изменилось, стало серьезным, почти торжественным.

— Будьте уверены, из-за меня Филиппу страдать не придется. Я люблю его и достаточно уважаю, чтобы прежде всего думать о его счастье и о мире в его душе!

Матильда, не говоря ни слова, серьезно смотрела на дочь. Между обеими словно замершими на какой-то момент женщинами произошел безмолвный обмен мыслями, связавший их более явной солидарностью, нежели любые слова. В этом молчании восстанавливалось их обычное согласие во всем. Флори теперь знала, что Матильде известны ее терзания, что мать разделяет ее тревогу. Она убедила Матильду, что сумеет быть бдительной, что защитит то, что еще можно спасти. Это все, что она могла сделать.

Она отвернулась, выпрямилась и подошла к кофру.

— Филипп поможет мне выбрать что-нибудь из этих шуб, — сказала она.