— А что плохого в кошерной пище? — совсем не удивившись словам Сицилиано, спросил Салли.

Старший спокойно воспринял вопрос своего чересчур въедливого подчиненного.

— Ровным счетом ничего, Салли, — ответил он, — но ты уже третий день подряд вертишься возле этого усатого повара и каждый раз задаешь мне глупые вопросы. А теперь скажи, в чем разница между тем, кто ест кошерную пищу, и тем, кто заказывает своему повару кускус, приготовленный в специальном для этого казане?

Официант пожал плечами.

— Откуда мне знать? Я что, Эйнштейн, что ли? — спросил он.

— Конечно же нет! — заверил его Сицилиано. — Но на мне висит еще семь этажей, которые надо обслужить, а заказы тем временем все прибывают и прибывают. Так что, пожалуйста, Салли, разнеси гостям их завтраки и быстрей возвращайся. Только не добирайся до них через залив Бал. В нем, как я слышал сегодня утром, арабы установили дополнительные зенитки, и воздушные силы Израиля уже потеряли два реактивных самолета и один отреставрированный “кукурузник”.

Салли тут же толкнул тележку с подносами и покатил ее к грузовому лифту. Он старался как можно быстрее забыть о колкостях, отпущенных в его адрес начальником. Да что он, этот Луи Сицилиано, собственно говоря, возомнил о себе? Да кто он такой? Луи начинал работу в той же должности, что и он, Салли: простым официантом. Этот грязный итальяшка, дослужившись до начальника, решил, что теперь может издеваться над своими бывшими друзьями?…

Едва двери лифта, достигшего четвертого этажа, раскрылись, как официант, по обыкновению с большим опозданием, придумал, как надо было ответить зарвавшемуся начальнику:

«Какая разница между кускус и кошерной рыбой? Да очень простая. Одно блюдо представляет собой чистого копченого лосося, а второе — смесь грязного риса и вонючего барана, которую никто, кроме арабов, есть не может. А едят они этот кускус не мытыми после туалета руками…»

Неожиданно мистер Харрис вспомнил, что сегодня утром он еще не молился. Накинув на плечи ритуальный платок и надев шляпу, глубоко верующий еврей нараспев произнес первую фразу из “Шемая”. Однако вместо слов “насладись благами Небесными” он по рассеянности выговорил: “Насладись благами Десяти Заповедей” — и, только прочитав молитву до конца, понял, что допустил ошибку.

Всегда собранный и во всем пунктуальный, особенно что касалось чтения молитвы, мистер Харрис в это утро был каким-то рассеянным. Возможно, это произошло из-за того, что он постоянно думал о Саре, детях и о том, как бы они радовались, окажись вместе с ним в Майами-Бич. Вода в океане была такая голубая, песок — удивительно белый, а солнце — такое ласковое! Даже оставаясь в номере с окнами, выходившими на океан, он чувствовал нежный запах цветущих апельсиновых деревьев.

В это время года, когда Унтер ден Линден и Вильгельм-штрассе запорошены снегом, а канал Лендвер и Шпрее покрыты коркой льда, когда от пронизывающего ветра, дующего с Балтийского моря, розовеют у детей щеки, а в Шпандау и Юнгферхайде качают кронами высокие сосны, здесь, на побережье Флориды, стоит настоящее лето.

Тут мистер Харрис, испытав чувство вины перед близкими, подумал, а не совершил ли он ошибку, расставшись на время с семьей.

В молодые годы он не был религиозным фанатиком и все свое время и силы тратил на получение светского образования. Атеистом он тоже не был, возвращаясь с работы или из заграничных командировок, всегда с огромным для себя удовольствием принимал участие в праздновании Саббата, священного дня отдохновения.