— О, я нахожу Тривиальные Гонки просто детской игрой. Не ты ли написал когда-то книжку о детстве?

Брови Питера Стайна встретились. Его лоб превратился в концертино, когда морщины недовольства исказили его.

— Это «книжка» получила «Пулитцера», — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Ты читала ее?

— Нет, однако я полагаю, что Джон Травольта и Кирсти Алли, видимо, читали. Они продолжают стряпать все эти забавные киношки на детскую тему.

Питер Стайн зловеще улыбнулся. Это уже война, и он в ней победит. Он всегда побеждал, особенно если противником оказывалась женщина; особенно, если оружием, предлагавшимся для поединка, были слова. Его злость переросла в жестокое предвкушение победы. Слезы станут сигналом ее поражения. Он заставит ее заплакать прямо на виду у всех, и эти ужасные оскорбления, нанесенные его драгоценной работе, будут отмщены.

— Я полагаю, — заявил он с презрительной усмешкой, — что фильмы и журналы образуют пределы твоего мира.

— И манихеи, — последовал ответный выстрел. Он оказался нейтрализующим. Еще несколько минут до этого он делал комплименты ее уму. Теперь говорил про ее толстолобость. Она указала на несоответствие.

Он внимательно уставился на нее. У девушки оказались коготки. Она была быстрой в реакции, по-уличному находчивой, вероятно, с тех самых времен, когда приходилось работать локтями в толпе. Но, Господи, она потрясающе выглядела и сейчас стала еще более реальной. Ее личность наполнялась содержанием на его глазах. Черт! Нравилось ему это или нет?

— Если бы ты читала «Детскую игру», ты поняла бы, что нет ничего более яркого, чем говорящий ребенок. Это познавательное и, мне хочется думать, очень оригинальное описание того, каково на самом деле быть ребенком. Дети, испытывая недостаток в словарном запасе, затрудняются сами это объяснить. Взрослые, по своей забывчивости, тоже не могут этого сделать. Трудно как придумать мысли, так и вспоминать их, если у тебя нет приличного словарного запаса. Виттгенштейн — автор этого проницательного высказывания.

Он изменил тактику. Теперь он выбрал неторопливые, терпеливые объяснения учителя туповатому классу. Он откинулся назад, на спинку стула, и его сердитые глаза сделались мягче. Он намеревался снизить накал страстей. Вместо того, чтобы отправлять противника в нокаут, он решил не торопиться. Его оружием станут насмешка и сарказм. В долгом поединке Криста сдастся перед мощью его интеллекта. И так он получит больше удовольствия, играя с ней в кошки-мышки. Впрочем, девушка обнаруживала поразительную способность нападать и парировать удары в словесной дуэли.

— Очень трудно представить тебя ребенком, — заявила она. — А что, твое детство было тяжелым? — Переход на личности означал эскалацию борьбы. Концентрация ее стала теперь тотальной. Они намеревались прощупать слабые места друг друга.

— Я бы отказался от ярлыков «счастливое» и «тяжелое», — сказал он, пребывая где-то между снисходительностью и удивлением от такого поворота в диалоге. Он помолчал. Да, его детство было жалчайшим. Она правильно угадала, и это была тема, которой он всегда избегал во время бесед в присутствии публики. Так что ее выстрел, сделанный наугад, попал точно в цель. Или она была такой подлинно восприимчивой? Несчастные дети склонны вырастать в несчастных взрослых, и агрессия любимая маскировка для несчастной души. Могла ли она знать подобные вещи? — Я полагаю, если уж на то пошло, что бывает и более радостное детство, чем у меня, — ответил он.

Питер Стайн мрачно улыбнулся. Обычно он не преуменьшал. А сейчас сделал это. Формально, на бумаге, его детство показалось бы идиллией, но лишь писатели сознавали, что бумага ничего не знает.