|
Агония имела один источник. Его отец. Даже теперь одна только мысль о нем могла вызвать разлитие желчи. Юлиус Стайн всегда делал умные вещи, и одной из таких было бегство вместе со всей семьей из Варшавского гетто перед его славным и трагическим восстанием. Питер, которому не было еще и года, абсолютно не помнит весь этот ужас, однако его отец носил на себе шрамы геноцида и, как казалось Питеру, всю остальную свою жизнь старался перенести их на него. Отец был одним из наиболее уважаемых психиатров в Европе, психоаналитиком и другом Фрейда, однако он так и не выучил английского и, когда приехал в Америку, понадобились долгие, горькие годы, прежде чем он оказался способен вести практику в таком объеме, который позволял бы ему зарабатывать себе на жизнь. Холодный, расчетливый интеллектуал, стальной хирург чужого сознания, веривший, что поведение взрослых закладывается в детстве, Юлиус Стайн так и не научился любить. Он обращался со своим сыном так, словно тот был приводящим в замешательство, непредсказуемым экспериментом, постоянно не подтверждавшим ожидавшихся надежд. В раннем возрасте Питер научился, как запутывать отца, который был уверен, что слишком умен, чтобы его кто-то мог запутать. И в результате он получил диагноз закоренелого неврастеника с неизлечимым нарциссизмом личности. Считаться пациентом у собственного отца — не самое твердое основание для тесных уз между отцом и сыном, и все это усугублялось по мере взросления. Позже, по какой-то странной причине, его отец, сноб и интеллектуал с классическим европейским образованием, утвердился в своей выдумке, что сын туповат.
Чем более умным проявлял себя Питер, тем тверже становилась отцовская иллюзия о его интеллектуальной неполноценности. Никакие успехи в школе, никакое количество учительских наград, ни одно даже самое убедительное свидетельство того, что юный Стайн был наделен огромными интеллектуальными способностями, не могли разубедить Юлиуса Стайна в том, что он вырастил идиота. И это стало плеткой, которой он хлестал сына. И опровержение ложного отцовского тезиса стало оружием, которым Питер терзал отца. Взаимная ненависть росла и росла, пока в жизнях обоих не осталось ничего другого. Мать Питера была пешкой в смертельной мужской игре. Юлиус Стайн снисходительно и свысока глядел на свою красивую, но с птичьими мозгами жену. Питер Стайн поместил ее на пьедестал и перенес свою любовь к ней на весь ее пол. И наоборот, мужчины всех очертаний, размеров и форм превратились во врагов. И через все это, как бесконечный и обязательный припев, проходило отчаянное желание стать блестящим, чтобы все признали его несомненный талант, и это желание не имело предела насыщению и было обречено на постоянную неудовлетворенность. Теперь его отец мертв, однако продолжало жить отцовское наследство. «Я полагаю, что можно найти и более счастливое детство!» Ха! О, да, можно. Он никогда не голодал; никогда ему не отказывали в возможности учиться; никогда не мерз; никогда не страдал от жажды; никогда не отказывали в возможности приобщаться к культуре, в карманных деньгах. Однако он не мог вспомнить, чтобы к нему отнеслись с любовью. А ведь это единственное, о чем хочется вспоминать. Он очнулся от своих мыслей. Красота Кристы снова сфокусировалась перед его глазами. Она что-то говорила ему. Что же? — Я могу себе представить, что писательский труд это вроде экзорсизма. Духи тревожат тебя. И ты зажигаешь свечу, пишешь книгу и звонишь в колокольчик во время устных выступлений на встречах с читателями — абракадабра! — они улетели. Он рассмеялся вопреки желанию. Она снова удивила его. Она не просто схватывала суть вещей. Она понимала ее. И раз она была способна думать о труде писателя — страсти и святая святых Питера — тогда у них больше общего, чем он мог мечтать. И все же ее оскорбительные выходки пока еще не получили прощения — хотя было бы даже приятно найти подходящий повод, чтобы ее простить. |
