— К счастью, на пишущей машинке я могу выражать свои мысли вполне разумно. Пожалуй, писателям не следует дозволять выходить из этих рамок. Они видят в нормальности врага. И они всегда стараются убежать от нее… алкоголь, наркотики, Ки-Уэст. Я не хочу сказать, что ты нормальная… Я имею в виду, что ты… но я действительно нахожу тебя очень интересной… я хочу сказать…

Но он никак не мог сказать это. Вообще никак.

Она засмеялась над его дилеммой. Он жил словами, однако слова давались ему тяжело. Возможно, они значили для него слишком много. Они должны были звучать без всякого изъяна.

— Не надо паники! Я понимаю, что ты хочешь сказать. Это почти то же самое, что я говорила раньше, когда ты обвинил меня в том, что я произношу клише. Художники должны спасаться от нестерпимых клише действительности. Подобно неврастеникам, им приходится воздвигать башни из слоновой кости. Их фокус в том, чтобы избежать удела психопата, живя в них всю жизнь.

— Прекрасно сказано.

— Благодарю вас, Питер Стайн. Вообще-то, это говорилось и до меня. Я просто модифицировала это.

— Я знаю, но ты модифицировала это весьма неплохо. Все на свете говорилось и до нас. Писатели — это просто мастера хитросплетений.

Официантка швырнула на стол похлебку из моллюсков, словно это была осколочная бомба. Она брызнула, плеснулась в разные стороны, но в основном все же уцелела. Нежные кусочки моллюсков плавали в дымящемся томатном соусе. Питер Стайн влил туда немного шардонне.

— Лучше, чем с хересом, который тут у них уже добавлен.

— А перед тобой вставала когда-нибудь дилемма: алкоголь или творчество?

Это была осторожная проба. В чем были его слабости? Какие они, обычные или более экзотические?

— Они гасят друг друга. Спиртное дает воображению пинка в зад, а затем скручивает способность описывать идеи, которые высвобождает. Писательский труд странен сам по себе, и его интересуют странности. Даже если писатель описывает мирские, обычные вещи, он должен делать это странным и необычным образом. Иначе это получится неинтересно. Помогают колебания настроения вверх и вниз; к тому же как депрессия, так и мания повышают тягу к алкоголю. Я думаю, большинство писателей пьют оттого, что они генетически запрограммированы испытывать эмоциональные крайности. Вот почему они пишут. Вот почему пьют.

Они помолчали немного, думая об одном и том же. Не о пьянстве и писательском ремесле. О другом.

— Беседа ведь не то же самое, что диалог в книге, правда? — спросила она.

Он засмеялся, понимая, что имела она в виду, но не решил, готов ли он это признать.

— Я думаю, что это диалог в трех измерениях.

— Интонация, язык тела, выражение лица составляют разницу, но в действительности разница в том, что на самом деле беседа всегда бывает не о том, о чем в ней говорится.

— А чему посвящена наша беседа?

Ему хотелось выяснить, как далеко и насколько быстро она может зайти. Она была девушка-бык, импозантная, красивая боеголовка-телец, которая может ударить в сердце и разорвать его на кусочки. И даже, пожалуй, в холодное и крепкое сердце.

— Тому, чтобы узнать друг друга.

— Тебе хочется ускорить это, правда?

— Да. — Она помолчала. — Действительно.

Она поглядела на него, обезоруживая его отчужденность своей искренностью.

— Порой ход вещей нельзя торопить. Порой это бывает невозможно.

— А порой можно торопить. Порой возможно.

— Я полагаю, что это тоже верно.