Он улыбнулся и зачерпнул кусок мякоти. Она отбила его мини-упрек назад к нулевой черте. Она была права. Слова — это дымовая завеса для чувств. Лучше всего им удается белая ложь. Он настроился на восприятие девушки. Его мозг быстро работал, быстрее, четче, чем в те волшебные моменты, когда пишущая машинка одерживала верх и диктовала ему его собственную книгу. Это была перестрелка словами, а ставками были тела и умы. Мякоть выскользнула у него из ложки. Шлеп! Назад, в томатный суп-пюре. Крупные брызги бульона вылетели оттуда и опустились на его майку.

Она среагировала быстрее, чем он. Несколько бумажных салфеток оказались зажаты в спокойной руке, промокая, оттирая, чистя майку и грудь, которую она закрывала.

— О, проклятье, — сказал он, бестолково размахивая руками, словно какой-нибудь суетливый дирижер в сыгранном оркестре. Его беспокоила не майка. Он стыдился своей неуклюжести, или, пожалуй, того, что его неуклюжесть обнаружилась перед этой ловкой девушкой. Инцидент был полон скрытого смысла, однако этот смысл затеряется в словах — материнской заботы, попыток оправдаться, судорожных попытках восстановить самоконтроль, наикратчайших путях к интимности.

— Огромное тебе спасибо.

— Да не стоит благодарности.

Это было больше, чем она получила за спасение его жизни.

— Мы ни разу не говорили о твоих занятиях, — сказал он, дистанцируясь от ситуации, но все-таки сознавая, как много значили для него ее прикосновения. Питер Стайн всегда был неприступным. Таков был его имидж. Он упивался своим статусом недотроги. И теперь ее рука прикоснулась к нему, а она сама проникла внутрь его сознания, которое никому не разрешалось посещать. Она обследовала в нем обширный район бедствия — передвигала мебель, меняла драпировки, впускала свет в аскетические казармы его мозга.

— Думай обо мне, как о бизнесменше, — произнесла она, улыбаясь. — Мои карты все открыты. Зондируй.

— Вообще-то, я знаю о тебе очень много. Я видел фильм. Видел тебя в посвященном ему утреннем шоу. Ты смотрелась в нем очень хорошо. Почему ты больше не делаешь ничего подобного?

— Ты когда-нибудь делал работу для Голливуда? — Таков был ответ.

— Иногда они просят меня написать сценарий, когда с разочарованием обнаруживают, что до Достоевского им не добраться.

— Точно.

— Деньги там неплохие, как мне кажется, — добавил он с нулевой убежденностью.

— Это не те деньги, которые мне хочется получить, — засмеялась Криста. — И мне неприятно слышать в супермаркете, что у меня по секрету от всех родились близнецы от зеленого пришельца из космоса. Вчера я была в «Пабликс». Наткнулась на заголовок в «Уикли Уорлд Таймс»: «Тело принцессы Грейс похищено». Эксклюзивная статья в «Сан» говорила о том, что она жива.

— Очевидно, она похитила свое собственное тело.

— Да, так что на следующей неделе мы прочтем: «Принцесса Грейс арестована за осквернение могил. Адвокат предполагает возможность психического расстройства».

Питер смеялся, по-настоящему смеялся. Боже, как это странно. Боже, как это хорошо.

— Это очень забавно, — произнес он, удивленный ею, удивленный самим собой и своей реакцией на нее.

Их смех затих. Все шло так хорошо. Солнце палило их. Похлебку унесли прочь, прибыл окунь.

— Джеймс Меррил правильно изобразил Ки-Уэст, — сказал Питер. — Небесные краски, раздутая рыба.

— Любопытнейшие люди, — добавила Криста.

Она смотрела на него, опершись о стол локтями, подбородок балансировал на кончиках пальцев.

Он улыбнулся ей, теперь как заговорщик.