— Я никогда не шучу в отношении денег. Это единственная вещь, которую я не нахожу смешной.

В своем голосе она оставила достаточно смешливости, чтобы над всеми их разговорами оставался парить знак вопроса. Это всегда было полезно, если возникнет необходимость отступления.

— Я не продаюсь.

— Народная мудрость гласит, что продаются все.

— Я нет.

— Два миллиона на… для фонда спасения детей. Благодаря этим деньгам будут жить дети. Сотни их не умрут. Тысячи.

Он ничего не ответил на это.

— Ты будешь орудием Господа. Здесь, на земле, ты будешь его агентом, дарующим жизнь, сражающимся со смертью, страданиями и болезнями. Одна ночь. И завтра тоже — и дети будут живы.

Снова молчание.

— Разве я такая уж отвратительная? И разве цель не оправдывает средства?

Теперь она стала серьезной, потому что почувствовала, как его решимость ослабла.

— Ты играешь мной, — сказал Роб, и в его голосе послышалась укоризна. — Ты не сделаешь этого. Ты просто искушаешь меня. — В его словах слышался намек на вопрос.

— Это оттого, что ты считаешь два миллиона большими деньгами, — сказала она. — И это оттого, что ты считаешь меня похожей на всех остальных неудачников на этой глупой земле. Я не такая. Я особенная. Если я хочу какую-то вещь, я беру ее.

— Я не вещь. Я личность.

— Какая разница, скажи на милость?

— Я возвращаюсь к остальным.

— Три миллиона.

Он не сделал движения, чтобы уйти.

— Ты отдашь три миллиона на благотворительность, чтобы заниматься со мной любовью… один раз. Зачем, Мери? Зачем? Что с тобой?

— Я дурацкая, средних лет, крайне капризная женщина… и я невероятно, неприлично богата.

Его сердце забилось. Он и не предполагал, что она говорит это всерьез. Теперь он поверил. Никогда он и предположить не мог, что задумается когда-либо над таким эксцентричным предложением. И теперь, к своему восторженному ужасу, он задумался. Три миллиона долларов на продовольствие и грузовики, лекарства и их перевозку должны стать услышанными молитвами о прощении за его поступок. Он отдает свое тело, а они получат дар жизни. И как он может отказать этой безумной женщине, чьи ноги замкнулись вокруг его ног? Его умилительная гордость? Его нелепые принципы? Его абсолютно никому не нужные чувства? По сравнению с победой над смертью и чудом жизни невинных детей он был никем и ничем.

— Неужели я так сильно тебе нужен? — спросил он. Он хотел удостовериться.

— Это не слишком много.

— И всего за одну ночь?

— За сегодняшнюю.

— Где?

— В задней части моей машины.

— О, проклятье!

— И затем ты получишь чек. После этого. После того как обслужишь меня, так сказать. И затем можешь возвращаться к Лайзе. Да, это будет весьма неплохо. Она получит то, что останется от меня.

Она отодвинулась от уха, в которое она вливала слова об этой дьявольской сделке. Его лицо стало белым. Разве она была призраком, явившимся ему? Господи, неужели она настолько непривлекательна? Ей следовало бы просто освободить себе месяц и прибегнуть к помощи пластической хирургии.

— Что ты скажешь? Да или нет?

— Да, — ответил он.

— Хорошо, — кивнула она. — Значит, решено. Пойдем назад и отыщем остальных. Ох, и еще, Роб, я полагаю, что нам следует держать наш маленький контракт в секрете, не так ли, мой дорогой? Я не уверена, что все остальные одобрят его.

На обратном пути к бару Роб Санд не мог спокойно смотреть на покачивающийся зад Мери Макгрегори Уитни, но голос в его сознании повторял: «Три миллиона долларов для детей».