— Если крысу, которая нажимает на звонок, награждать, стимулируя центр удовольствия в ее мозгу, то она будет звонить, пока не умрет с голоду. Ей некогда будет есть. Вот со мной та же история.

— Вот уж никогда не думал, что меня можно сравнить с крысой, — заметил Питер.

Она засмеялась, освобождая его от крючка сладострастия. Хоть это и казалось бессмысленным, но жизнь должна была продолжаться, несмотря на любовь.

— Ты сегодня собираешься писать?

Он закрыл глаза руками.

— Даже и не говори мне об этом. Я не взял с собой машинку. Я не в своей комнате. Господи, да тут все другое. Видимо, я больше никогда не смогу писать.

Это было мимолетное настроение, но ведь так приятно найти себе уважительную причину.

— Теперь, когда ты со мной, ты будешь писать еще лучше, чем когда-либо прежде. Я обещаю тебе.

— Я всегда придерживался той точки зрения, что одиночество и тревога лучшие повивальные бабки для слов. А если ты доволен, тогда зачем тебе марать бумагу?

— Ты слишком много думаешь.

— Так говорить глупо. Все думают одинаково много. Просто одни люди мыслят глубоко, а другие мыслят клише. — В его слова вкрался профессорский тон.

— Вот уж глупости. Клише вообще самое глубокое, что есть. Они ведь выдержали проверку временем. Именно благодаря своей глубине они не исчезают. Мысль не обязательно должна быть глубокой только оттого, что новая.

— Что ж, попробуй-ка писать клише и посмотрим, как ты это продашь.

— Ну, это все равно, что сказать «Попробуй писать правду и посмотрим, как ты это продашь».

Питер отложил салфетку. Его щеки вспыхнули.

— Знаешь, я заметил одну весьма странную вещь. Каждый считает себя писателем. Каждый раз, Когда я выбираюсь на люди, находится меднолобый и бесстыжий идиот, который заявляет мне, что может написать книгу, потому что видел и сделал множество удивительных вещей. Все же мне хочется думать, что писателю требуется что-то еще, кроме шатания по свету и накапливания приключений. Я понимаю, что ты написала книгу, но твоя книга подходит скорее под рубрику образовательной литературы, не настоящей.

— Я не верю, что ты сказал это, Питер. Я не могу поверить, что ты только что это сказал.

— А ты не учи меня, как надо писать, или что писать, или когда писать. Это приводит меня в бешенство.

— Ах, да неужели? Ну, я крайне сожалею, что привела тебя в бешенство. Я должна быть более осмотрительной и внимательной к своим словам в будущем, не так ли? Я вполне подхожу, чтобы трахаться, но не слишком подхожу, чтобы думать. В этом все дело? В таком случае мне нужно приниматься за дело, подгребать дерьмо и получать деньги. — Она встала и швырнула на стол салфетку. — А ты можешь взбивать пену, придумывая новые «глубины», хотя я не понимаю, зачем это тебе так нужно, ведь за это никто не платит. Тех сумм, которые ты получаешь за все свои умные мысли, не хватит для оплаты моих телефонных счетов.

— Не говори со мной в таком тоне, — закричал он и тоже вскочил. — Как смеешь ты говорить, что я недостаточно хорошо устраиваю свои дела. Как можешь ты что-то знать о моей личной жизни?

— Я знаю, что ты закатываешь глаза к потолку, когда кончаешь. Это твоя личная жизнь? Может, тебе следует проконсультироваться у невропатолога? В твоем возрасте осторожность не помешает.

Его рот что-то произносил, но ни единого звука из него не вырвалось. Она снова лишила его всех слов. Его глаза застилал красный туман. Он никогда еще не был так зол. Шквал ярости обрушился на них среди ясного утра. Вот сука!

— Ты что, действительно считаешь, что понимаешь что-то в бизнесе? — прошипел он, отодвигая в сторону замечание о том, что делают его глаза в постели.