– Во всяком случае, если вам это не удастся, мой принц, вы знаете, где нас найти.

Рудольф провел утомительный день. На обеде присутствовал эрцгерцог Альбрехт, победитель при Кустоцце, еще пользовавшийся решающим влиянием в военном министерстве. Этот старик и манерой говорить, и многословием раздражал Рудольфа. Он припомнил реплику Иоганна Сальватора: „С твоим отцом, возможно, удастся договориться. Но не с дядей Альбрехтом. Он держит в кулаке всю армию. Ничего не остается, как убрать его!“

Ближе к ночи Рудольфу удалось ускользнуть. Он провел некоторое время у себя, потом коридорами, проход через которые открывал Лошек, добрался до маленькой железной двери швейцарского дворика и вышел из нее уже один. Частный экипаж ждал его на углу Йозефсплац. Он поднялся в него, отдал приказ кучеру, и тот стеганул лошадей.

Несколькими минутами позже Рудольф остановился на оживленной улице в центре Вены. Свернув в переулок, он толкнул приоткрытую дверь первого этажа ничем не примечательного дома, преодолел два этажа черной лестницы, постучал в грязную дверь и был введен в просторную квартиру с рядом освещенных комнат. Принцу почудилось, что, когда он проходил мимо одной комнаты, два-три находившихся там человека пытались укрыться от его глаз, поспешно притворив дверь. Это не понравилось ему, и, охваченный раздражением, он вошел в комнату, служившую кабинетом, где его ждал Иоганн Сальватор.

После истории с начальником штаба в Лемберге Рудольф решил быть осторожным с эрцгерцогом и постараться ненароком выведать степень участия его в заговоре. Сделав над собой усилие, он спокойно заговорил с кузеном.

Милли Штубель на этот раз не было, что насторожило Рудольфа: Иоганн Сальватор наверняка собирался говорить о политике.

Эрцгерцог находился в данный момент в довольно затруднительном положении. В своей тайной политике он зашел гораздо дальше, чем Рудольф мог предположить, и теперь должен был отвечать на требования самых нетерпеливых членов своей партии, убеждать их, что наследный принц с ними заодно. Поэтому он решил поставить принца перед необходимостью взять на себя ответственность, но понимал, с какой осторожностью надо продвигаться к этой цели. Между тем, Рудольф с симпатией говорил об офицерах низших рангов, скромного происхождения, как правило образованных, разбиравшихся в сложных политических и социальных противоречиях, раздиравших империю, и в массе своей сочувствовавших либеральным идеям.

– Вот кто окажет нам твердую поддержку, Ганни, – сказал он, называя эрцгерцога уменьшительным именем, которое дала ему Милли.

Тот пожал плечами.

– Они перейдут на нашу сторону, когда мы уже выиграем сражение, но мы не можем рассчитывать, что они примут в нем участие. Нам необходимы ударные отряды.

Рудольф прервал его, смеясь:

– Ты пользуешься словарем своей старой профессии, мой дорогой Ганни, все твои метафоры из военного лексикона. Послушать нас, так можно подумать, что мы действительно готовим государственный переворот.

Наступило довольно тягостное молчание. Слово было брошено не на ветер. Наследный принц изучающе посмотрел на кузена. Но тот не собирался бросаться головой в омут. У него был свой план действий, и он сменил тему разговора.

Рудольф начал терять терпение. Он чувствовал себя игрушкой в умелых руках Ганни. А тот, приказав принести вина, принялся рассуждать о трудностях, которые ждут того, кто взял на себя руководство большим идейным движением.

– Можно вообразить, мой дорогой, что управляешь ходом событий. Ничуть не бывало! Идейное движение не есть нечто однородное, это амальгама различных элементов. Одни так пассивны, что их надо понукать к действию; другие рвутся вперед, проявляют излишнюю активность, и их приходится сдерживать. Все это нелегко… Более того, всем этим людям, которые сплачиваются вокруг тебя, доверяют тебе, которым что-то обещано, – им нужно потрафить в какой-то момент или по крайней мере успокоить, объяснить, что цель, к которой они стремятся, близка.