Но Люция не понимала, что они говорят, оглашают смертный приговор или помилование. Она как будто отупела.

Девушка растерянно моргала. Один из докторов взял ее руку:

— Баронесса, придите в себя. Плохое теперь позади. Будьте рассудительнее.

— Стефа… ты останешься? — спросил больной, засыпая.

Люция бросилась на колени у постели, целуя его руку:

— Останусь… навсегда!

XIV

Сознание вернулось быстро. Еще два дня майорат бредил наяву, разговаривая с Люцией, как с умершей Стефой, пытался прижать ее к сердцу — но порой хмурился, глядя на девушку, а однажды даже резко оттолкнул ее. Когда она, ничего еще не понимая, прильнула к нему ласково, покорно, спросила, почему он отталкивает ее, больной ответил недоброжелательно:

— Ты похожа на Люцию! Не хочу видеть тебя такой, будь собой, Стефа!

Горькиеслезы брызнули у Люции из глаз. Прежде чем она успела утереть их, Вальдемар заметил, что девушка плачет, в испуге простер к ней руки;

— Я все равно тебя люблю! Моя Стефа! Люблю! Но почему ты стала вдруг так похожа на Люцию?

Бред боролся с действительностью, вызывая мучительные видения и отдаляя выздоровление. Люция почти не отходила от его постели, желая, чтобы Вальдемар скорее вернулся в сознание — но и боясьэтого мига, потому что он сжился с присутствием невесты и новый удар мог повредить ему. Люция теперь сидела рядом, когда он спал, и старалась держаться подальше, когда просыпался. Когда он звал Стефу, все же подходила и, закрыв лицо руками, бросалась на колени у его постели, отвечая шепотом, боясь собственного голоса.

Когда Вальдемар как-то погладил ее по волосам и спросил, почему она причесывается как-то по-новому, Люция немедленно сделала прическу, какую носила Стефа. Но прекрасно понимала, что все это лишь усугубит отчаяние Вальдемара, когда он придет в себя. И вскоре этот миг наступил.

Вальдемар спал крепким, благотворным для организма сном. Люция сидела рядом, не выпуская его руку, измученная бдением, держась из последних сил. Она перевела потухший взор с исхудавшего лица Вальдемара на окно, озаренное серым рассветом, погрузилась в печальные мысли. Опасность миновала, радость наполняла ее сердце — но одновременно там давно поселилась мучительная тревога. Сейчас она с ним, и он ласкает ее, не представляя, кому достаются его ласки, — но вскоре ей придется уйти. Выть может, она даже будет безжалостно отвергнута. Снова печаль, снова муки! Ничего, лишь бы он выздоровел…

Рука больного дрогнула в ее ладони. Люция почувствовала на себе взгляд. Охваченная страхом, повернула голову, посмотрела прямо в его серые глаза, широко открытые, сверкающие, совершенно ясные… изумленные!

— Люция! — крикнул он, словно не веря своим глазам.

Она вскочила, хотела бежать, словно пойманная на месте преступления. Но опомнилась, остановилась.

— Люция? Что ты тут делаешь?

— Сижу с тобой, Вальди, — в испуге прошептала она.

— Где мы?

— В Белочеркассах. Ты был болен…

— Болен… ага! Скажи, кто еще здесь…

— Доктора… Юрек Брохвич…

— А еще?

— Юр и глембовический управитель.

Вальдемар нетерпеливо огляделся. На его лице вспыхнул гнев:

— Но… есть кто-то еще, был кто-то… кто-то еще… говори!

— Никого больше не было, Вальди…

Люция поняла, кого он ищет взглядом, и спазмы вновь сдавили ей горло.

Он нервно озирался, пошевелился беспокойно:

— Как это — никого больше? Говори! Она была здесь? Ты же не единственная женщина, что сидела возле моей постели?

— Единственная, Вальди…

Сначала взгляд его был недоверчивым.