— Только ты? Ты одна, Люция?

В этом вскрике были обманутые надежды и смертельное разочарование. Для Люции его слова стали болезненным укором, жгучей пощечиной.

Слезы потекли по ее лицу, падая на одеяло, на руки Вальдемара. Она хотела уйти, но превозмогла обиду, стояла, опустив глаза, терпеливо ждала.

Он отпустил ее руку. Взглянув на ее слезы, смочившие одеяло, снова на нее, закрыл глаза и склонил голову набок:

— Я буду спать. Все оставьте меня.

Люция скорее угадала эти слова по движению его губ, чем услышала. И отошла бесшумно, как тень, бледная, отчаявшаяся, роняя на паркет слезы, словно капли яда.

Когда она исчезла, Вальдемар вновь открыл глаза.

«Это была Люция» — подумал он.

Но зачем она приехала?

Почему?

XV

Однако рано было говорить, что все обошлось. Достаточно было опустить руки, недооценить болезнь — и она могла вновь вспыхнуть. Все врачи пришли к единогласному выводу: майората следует немедленно отправить на юг. Но он противился этому. Однако его убедили прямо-таки умоляющие письма пана Мачея и княгини Подгорецкой, робкие просьбы Люции и настояния Брохвича. Вальдемар уступил — правда, он хотел заехать сначала в Глембовичи. Но этого врачи ему не позволили. Люция оставалась в Белочеркассах, стараясь не показываться майорату на глаза — так что он даже спросил как-то, не уехала ли она, не видя ее больше.

Доктора рассказали ему, как Люция, забыв покой и сон, сутками напролет просиживала у его постели. Вальдемар был необыкновенно тронут ее добротой и самоотверженностью, рвался поблагодарить ее от всего сердца, но никак не удавалось ее увидеть — а если они и виделись, то так недолго, что он не успевал ничего сказать. При Вальдемаре она держалась весело, радостно, ничем не выдавая, что творится у нее на душе. И Вальдемар, чувствовавший себя чуточку виноватым, вспоминая словно сквозь сон, как оттолкнул ее руку, теперь совершенно успокоился. Правда, он инстинктивно ощущал, что спокойствие ее мнимо, пытливо изучал ее взглядом — но Люция прекрасно играла роль веселой и беззаботной.

Брохвич вызвался сопровождать Вальдемара на юг. С ними хотел было отправиться и глембовический врач, но Вальдемар этому воспротивился. Он взял лишь Юра (тайно от него получившего от Люции дополнительные наставления).

Пришел час расставания. Предстоящее путешествие ничуть не радовало Вальдемара — Ривьера его не прельщала, и он откровенно злился. Однако холодный ноябрь, морозный воздух, кровь, все еще появлявшаяся при сильном кашле, — все это убеждало, что следует поберечь себя. И все же хотя майорат прекрасно понимал неизбежность отъезда, он пребывал в состоянии странной апатии, пугавшей окружающих.

Люция с утра собирала силы, призвав на помощь всю волю и достоинство, чтобы в минуты прощания не выдать своих чувств и остаться внешне спокойной, постараться отнестись к майорату по-сестрински, отринув все другие чувства.

Они остались втроем: Вальдемар, Брохвич и Люция. Карета уже ждала.

Майорат подошел к ней, сказал сердечно:

— До свиданья, Люци.

Она протянула ему обе руки:

— До свиданья, Вальди! Храни тебя Бог! Возвращайся здоровым…

Ей перехватило горло, и она замолчала. Вальдемар долго, нежно целовал ей руки. Потом взглянул прямо в глаза, словно священник на исповеди. Люция стойко выдержала этот испытующий и проницательный взгляд.

— Ты так холодно со мной прощаешься, Люци? — проговорил он тихо, мягко.

Она, устав бороться с собой, забыв обо всем, обвила руками его шею, прильнула к его груди и проговорила звенящим от слез голосом:

— Вальди… милый…

Вальдемар обнял ее крепче, но она вырвалась, простилась с ним пламенеющим от счастья взглядом.