Юноша сказал глухо:

— От матери мне ничего не получить, а милостыню просить не хочу.

— Что же тогда?

— Пойду в официанты.

— Тьфу! Пойдемте.

Брюнет грузно встал. Майорат с равнодушным, ничего не выражавшим лицом подошел к юноше, коснулся его руки:

— Послушайте…

— Кто вы? Что вам нужно? — зло вскрикнул юноша.

— Не спеши.

— Что вам нужно? Почему вы мне тыкаете?

Майорат усмехнулся:

— Потому что мы не чужие. Возможно, я и невежлив, но твое поведение нельзя назвать джентльменским…

— Опять тыкаете? Да в чем дело?

— Ты — Богдан Михоровский. Михоровский из Черчина, черчинская ветвь нашей фамилии…

Юноша отступил на шаг, от удивления потеряв дар речи.

Майорат усмехнулся, взял его за руку:

— Я не полицейский и не собираюсь тебя арестовывать. Я — Вальдемар Михоровский из Глембовичей. Ты меня не можешь помнить, но должен был слышать обо мне…

— Тот самый майорат?!

— Тот самый.

Юноша бросился ему на шею и расцеловал. Потом взглянул на своего оторопевшего спутника:

— Можешь забрать мой револьвер. Госпожа смерть получила отставку.

XVIII

Майорат забрал кузена с собой в Глембовичи. Ему понравилась откровенность Богдана. Когда Вальдемар спросил юношу, много ли у него долгов, тот ответил без обычных в таких случаях уверток и смущения:

— А! Дядюшка хочет заплатить мои долги? Вот это по-майоратски! Предупреждаю сразу, долгов у меня множество… не знаю, когда смогу вернуть вам эти деньги. Разве что… Когда получу какие-нибудь поместья — на Луне…

Майорат занялся долгами Богдана. Он ни словом не упрекнул кузена, зная, что в данный момент никакие упреки не помогут. Только однажды, увидев вексель на особенно крупную сумму, бросил:

— Слишком рано ты начал, и с большим размахом…

Богдан покраснел и грустно сказал:

— Как начал, так и кончил…

— А Черчин?

— Он уже не мой. Черчин перешел к Виктору. Все перешло к Виктору. А я всегда был enfante terrible (ужасный ребенок, фр.). Так меня однажды назвали в детстве, и я это прозвище оправдал вполне.

— Кто тебя втянул в игру? — спросил Вальдемар.

— Собственный азарт. Захотел много выиграть, да и влип. Оттуда трудно вырваться. Столько раз обещал себе и Стальскому, тому брюнету, что брошу непременно, да где там! Игра из человека делает скота…

И он облегченно вздохнул:

— Ну, Стальский наконец утешился! Узнав, что я больше не играю, обрадованный вернулся в Варшаву.

Все ходил по пятам и следил, чтобы я не выстрелил себе в лоб…

За несколько дней до отъезда из Ниццы Богдан сделался молчаливым, серьезным. В ответ на все расспросы Вальдемара он угрюмо отмалчивался, но наконец заговорил с необычным для него смущением:

— Дядя, у меня к тебе… просьба… Если я уеду, что будет… с Анной?

— Ага! Есть еще и Анна?

— Ну конечно, дядя. Разве я не Михоровский? Мы, Михоровские, всегда были покорителями женщин!

— Ты уже ее покорил? — усмехнулся Вальдемар.

— Мало того! Я ее завоевал! Подвиг, достойный глембовичских владетелей… — он шутливо склонился в низком поклоне, — чьим единственным представителем остался ты, дядюшка…

Майорат искренне рассмеялся:

— Не льсти! Анна — кто она?

— Венера Милосская! Божественно сложена, красива…

— Я в этом не сомневаюсь.