И наконец исчез неведомо куда.

Барышни ужасно огорчились, майорат разозлился, только пан Сартацкий успокаивал всех:

— Ничего, дамы и господа, он еще вернется! Я уже разгадал этого юношу — он ничего не делает без повода и выберется из любой переделки.

Но на барышень эти утешения действовали плохо. Неожиданное бегство Богдана произвело плохое впечатление. Слышались шепотки:

— Конечно, такому магнату скучно с нами… Но какая бестактность… Большой пан…

— Да, этот — не майорат, — заключили молодые Сартацкие. — Пренебрегать шляхтой столь демонстративно…

Богдан потерял прежнюю популярность.

Но сам он ни о чем еще не догадывался, сидя одолженных саночках с позерским кучером. Направляя заснеженным лесом в Глембовичи, Богдан ощущал, как бурлит его молодая кровь.

Два сытых коня неслись вскачь. Богдан выхватил у парня вожжи, встал в санках и принялся нахлестывать коней, крича на весь лес от избытка чувств. От этих молодецких воплей, казалось, снег сыплется с придорожных елей. Яркий месяц выглянул из-за деревьев укрыл серебристым покрывалом дорогу, озарил сугроб тусклыми искорками, окрасил зеркальным блеском лоснящиеся крупы коней. Ободренные лунным сиянием кони, фыркая, взяли в галоп. Богдан смеялся от радости. Он ощутил таившуюся в нем необычайную мощь и свободу. Словно бы стал паном и полновластным владыкой неизмеримых белоснежных лесов, один-одинешенек посреди морозной пустыни.

Трескучий мороз, бескрайняя белизна… Воздух светился белоснежным сиянием, холод проникал до мозга костей, вливая в душу молодость, дерзость, энергию, жажду свершений. Мороз, колыша белоснежные кудри метелей и вьюг, щедро рассыпал вокруг зеленые, искристые самоцветы, добытые из ледяной сокровищницы.

Сеял красоту и мощь.

Сеял холод и равнодушие.

Сеял нужду и голод.

Сеял смерть для озябших тел, любовь для тех, кто не поддавался ему, закутанный в роскошные меха.

Под его обутыми в серебряные сапоги ногами загорались мертвые, но ярко блестевшие звезды, с пышной мантии сыпались тонкие ледяные иголочки, способные пронзить насквозь, до самого сердца.

Санки вылетели на заснеженные поля. Словно белоснежный океан раскинулся перед Богданом. Далекийгоризонт был скрыт клубами снежной пыли, делавшей: неразличимой границу меж землей и небом, стиравшей четкие очертания, превращая все в дивный белоснежный туман. Снежные горы, снежные сугробы ежесекундно» меняли облик, острые края застругов, словно осыпанные хрустальной пылью, казались зубьями пил. Поземка кружила над белоснежным атласом и серебряной парчой полей. Казалось, необозримая, неописуемая тишина изливается с небес на землю и вновь взмывает к серпику полумесяца.

Громко звенели колокольчики под дугой, вспугивая тут и там ошалелых зайцев, — они неслись по полям, в ужасе замирали, притаившись за сугробами, готовые в любой миг сорваться, словно стрела с натянутой тетивы.

Богдан покрикивал на разгоряченных коней, щелкая бичом. Заметив поодаль рыжим языком пламени ищущуюся по снегу лису, он с маху повернул коней в ту сторону, но они тут же увязли в сугробах по грудь. Потом, взбивая снег копытами, вырвались из плена и полетели вперед. Пар валил из конских ноздрей, словно дым из труб, их черные спины то тонули в снежных тучах, то возникали вновь, а снег, словно злобный разбуженный пес, кидался им наперерез, осыпая вихрем белых хлопьев гордо выгнутые шеи рысаков, их лоснящиеся бока. Кони мчали вперед, преодолевая сопротивление снега. Вскоре Богдан направил их на укатанную дорогу, натянул вожжи, сам уставший в битве со снегом, но радостный. И тут же щелкнул кнутом. Воздух свистел в ушах, словно рой ружейных пуль, ледяные поцелуи ночи освежали разгоряченное лицо Богдана.

Он влетел во двор глембовического замка, словно ураган. Там моментально вспыхнуло небывалое оживление.