– Никто не хочет сказать, Нина, – продолжил дедушка, заметив, что ей тяжело сдаться, – что Никита прав на сто процентов и театр смешон. Он просто подметил его недостаток, который почему-то мало кто хочет признать, и сделал выбор в пользу другого вида искусства – а кино, это, конечно, настоящее искусство, – где этого минуса нет. Я только хочу, чтобы ты допускала, что есть что-то за гранью твоего понимания и это тоже верно, тоже велико, тоже искусство или же имеет право на существование.

Нине не хотелось смотреть на Никиту. Как так вышло, что он сразу сказал, что ни в чем не уверен, но позволил себе иметь собственное мнение, а она, всегда считающая себя деликатной и терпимой, только что была обвинена в узколобии и интеллигентно отчитана за него?

– Давайте еще чай налью! – сказала бабушка и поднялась.

– А у вас есть гитара? – спросил Никита. – Если хотите, я могу что-нибудь сбацать…

Бабушка кивнула и ушла в дом. В комнате Нининых родителей действительно висела старая гитара. Нинин папа в молодости увлекался…

– Ой, а где ты учился? – спросила Туся.

– Да я особо не учился… три блатных аккорда, – ответил Никита, склонив голову к гитаре, которую ему протянула Нинина бабушка.

– Прости, я не расслышала, – смущенно сказала Туся. Она всегда мучительно воспринимала моменты, когда нужно было переспрашивать.

Никита поднял голову, подергал струны.

– Я не учился, просто знаю три блатных аккорда.

– Это аккорды, с помощью которых в принципе можно любую песню сыграть? – спросил Ваня.

– Да, да. Еще бои блатные есть… – что-то покрутив на грифе и, видимо, настроив гитару, он с улыбкой спросил: – Что изволите?

Ужин закончился поздней ночью. Когда все разошлись, Нина поднялась в свою комнату и пристроилась рядом с Любовью. Ей не спалось, хотя сил было маловато, и она вспомнила про свою находку.

Быстро включив свет, Нина положила себе на колени огромный, толстый альбом. Стоило ей открыть его, как сразу на кровать посыпались фотографии. Она осторожно собрала их и стала неторопливо просматривать. В этой стопке оказались фотографии и черно-белые, с маминого детства, и совсем древние, на которых была изображена юная бабушка. «Красивая…» – подумала Нина, обводя взглядом портрет тогда еще двадцатилетней Сони, с красивыми губами и яркими, четко очерченными бровями на гладком, приятном лице.

Совсем старые снимки закончились, и наступила пора фотографий маминой и папиной молодости. Вот-вот они должны были встретиться, судя по возрасту мамы на фотографиях. Нина все листала и листала альбом, но папа нигде не появлялся. Она удивилась: «Странно, я родилась через год после вот этого снимка, судя по свечам на торте… что они с папой, совсем стремительно, что ли, сближались? Ах вот он!» Фотография только одна. Общий снимок одиннадцатого «А» класса. Нина присмотрелась. Смешной такой… Совсем не скажешь, что будущий бизнесмен стоит.

Нина решила достать фото, чтобы получше рассмотреть родителей: из-за бликов на пластиковом кармане, в котором лежал снимок, ничего толком не было видно. И сразу заметила вторую фотографию, которая была под снимком класса. Цветной кадр, сделанный со вспышкой. Парень сидит в огромном кресле, а девушка, Нинина мама, – у него на коленях. Они смеются: она запрокинув голову, а он глядя на нее. Красиво.

Нина перевернула снимок. На белой бумаге было написано синей ручкой красивым женским почерком с завитушками: «2005 год. Мой Димочка! Не забывай обо мне в армии.