Легко, тепло, громко бились сердца…

Небо уже стало голубеть, когда Нина прокралась в свою комнату, распрощавшись с Никитой. Все-таки нет ничего лучше тихого счастья! Что эти бабочки в животе, что это волнение… Самое сладкое – уверенность в самых сильных, самых спокойных чувствах. Одинокая настольная лампа так и горела, как они ее оставили перед уходом. Нина подошла выключить, когда взгляд ее упал на снимок мамы и ее первой любви. Задумавшись, Нина перевернула его и еще раз прочитала надпись: «2005 год. Мой Димочка! Не забывай обо мне в армии. Я тебя очень жду. Люблю. Не могу не любить!» 2005 год… Мама здесь в том же возрасте, что и она, Нина. «Ты можешь себе представить, в моем возрасте она уже была мной беременна», – сказала Нина Тусе как-то. Все, что она когда-то слышала: все разговоры про ее непохожесть ни на кого из родителей, бабушкина резкость с гостьей, которая все никак не хотела замолчать, Никитино замечание, что если бы он не видел ее отца, то подумал бы, что вот он, на фотографии, – все завертелось в голове, все соединилось, как бывает, когда наконец обратил внимание на детали, которым раньше не придавал значения, потому что ничего и не искал. Нина села на кровать. В молчании она просидела так до тех пор, пока не послышался шум на кухне. Нина знала, кто просыпается раньше всех. Она спустилась вниз. Бабушка сидела за столом и пила кофе.

– Боже мой, Нина, как ты рано… А почему такие красные глаза? Плохо спала?

Нина села за стол, напротив бабушки, и положила прямо перед ней найденную фотографию.

– Бабушка, – спросила она с нездоровым спокойствием, – мой папа мне не папа?

Глава двадцать третья

Бабушка молчала, но Нина по растерянному выражению, которое появилось в ее глазах на несколько секунд, все поняла.

– Лучше тебе поговорить об этом с мамой, Нина, – сказала бабушка.

Она поднялась, налила Нине кофе, поставила перед ней кружку и положила руку ей на голову.

– Выпей, Ниночка. А я разбужу Олю.

Нина держала ладони на кружке, пока ждала, и, что удивительно, совсем не чувствовала жара. В голове была какая-то странная, совсем неуместная пустота. Вроде и подумать есть о чем, а мысли совсем не появляются.

Мама опустилась на стул напротив. Нина не подняла на нее взгляд, все так же упорно смотрела на стол и держала ладони на кружке. Только краем глаза Нина заметила красивый мамин халат, похожий чем-то на восточные накидки. Мама надевала его обычно по выходным и не спеша жарила блинчики или накидывала по ночам, чтобы подойти к болеющей Нине и проверить ее температуру.

Мама взяла фотографию, лежащую на столе.

– Что получается, – сказала Нина тихо, – мой папа… – она остановилась, чтобы вздохнуть и не заплакать, – все-таки не мой, да?

– Он твой папа, – уверенно сказала мама. – Он тебя растил, безоговорочно любил и искренне заботился о тебе.

– Только похожа я вот на того молодого человека. В мой год рождения ты сидишь на его коленях, мама. Я раньше просто внимания не обращала, потому что и не думала ни о чем таком… Хотя ведь черным по белому написано. 2005 год… Мой Димочка… Люблю… За несколько месяцев ты ведь не могла взять и сразу полюбить другого, да еще и сразу же забеременеть… Мам, – Нина наконец подняла уставшие от бессонной ночи глаза, – ну я ведь не дура. И не маленькая уже.

Мама подперла рукой подбородок.

– Ты действительно не маленькая и уж тем более не дура, – сказала она, оглядывая Нинино лицо. – Ты только не думай, что у тебя нет папы.