Третий тут же стырил две пары ботинок — обычных и лаковых. В общем, прилавок барыги буквально опустел.

Еще один вор опрокинул горшок Матрены. Серая жижа разлилась по земле.

Тетка рядом безудержно чихала, пока ее выручка из просторного кошеля перекочевывала в карман молодого мазурика.

Все это происходило в слепящем, кашляющем хаосе. Налетчики двигались быстро, слаженно, будто репетировали.

Кто-то кричал «хватай их» — да куда там! Стоило лишь дернуться в сторону наглых грабителей — в лицо летела очередная порция непонятной дряни…

А потом они исчезли. Растворились в толпе так же внезапно, как появились. Будто их и не было…

Ветер понемногу разносил облако. Чихание стихало, сменяясь безудержной бранью. Матерясь на чем свет стоит, люди приходили в себя — красные, в соплях и слезах, с распухшими веками.

Пыжов выпрямился, хватая ртом воздух. Лицо его было багровым, глаза в красных прожилках, как у кролика. Он машинально хлопнул себя по поясу.

Пусто.

— Кошель! — заорал он благим матом. — Кошель украли! Да твою мать! Суки! Выродки!

Огляделся.

— Ограбили! Ограбили, ироды! — завопила Матрена, рыдая над опрокинутым горшком. — Средь бела дня!

Соседка-торговка, у которой сперли связку шалей, билась в истерике.

— Сапоги! Сапоги-то какие унесли! — продолжал разоряться Пыжов, вырывая у себя остатки волос. — Свое, кровное украли!

Гришка-Фонарь сидел на земле, утирая распухшее лицо. Хрипел, плакал, матерился.

Площадь гудела. Кто-то бегал, пытаясь найти виноватых. Кто-то причитал над своим товаром. Явившийся на шум городовой только глаза тер и чихал — облако зацепило и его.

Пыжов стоял посреди разгрома, сжимая кулаки.

— Найду! — клялся он, брызгая слюной. — Найду этих гадов и своими руками…

Но кого искать? Они все были безликими. Рожи в платках. Как призраки!

Вор украл у вора. И ограбленный вор был теперь страшно возмущен несправедливостью мира.

* * *

Мы уходили дворами, петляя по лабиринту Лиговки, как стая нашкодивших котов. Воздух в легких свистел, горло драло от перца, который, казалось, въелся в саму ткань города, но настроение было — хоть в пляс пускайся. Адреналин, смешанный с шальной радостью удачи, бил в голову крепче любого вина.

— Видал⁈ Видал, как он взвыл⁈ — захлебывался восторгом Кремень, вытирая слезящиеся глаза грязным кулаком. — А этот, толстый… Как рыба на берегу, рот разевает, а сказать ничего не может!

— А баба как орала! Коврига опрокинулась, юшка течет… умора! — зло захихикал Кот.

Сивый, сопя как паровоз, тащил на горбу свернутый в трубу тюк сукна. За ним рыжий и Упырь перли стыренную обувь и шали. Я шел замыкающим, можно сказать, налегке, то и дело оглядываясь. Хвоста не было. Рынок остался позади, погруженный в хаос, бесконечные чихания, кашель и проклятия.

Добрались до базы без приключений. Ввалились на чердак, сбрасывая ношу на пыльный пол.

— Ну, станишники — разгружай! — скомандовал я.

Мешки разверзлись, исторгнув на свет божий нашу добычу. Куча получилась внушительная: пестрая, пахнущая кожей и мануфактурой. Пара яловых сапог — добротных, смазанных дегтем. Картуз с лаковым козырьком. Пиджак из плотного шевиота, хоть и ношеный, но еще бодрый, без заплат. Пять цветастых бабьих шалей, полыхающих яркими розами. И венчал это великолепие рулон отличного сукна, который Сивый, пользуясь своей медвежьей силой, в суматохе умыкнул прямо с прилавка.

Готов биться об заклад, все это тоже ворованное. В тех рядах, где мы «пошалили», другого, считай, и не было.

Кот, скромно улыбаясь, выудил из-за пазухи пухлый кожаный кошель.