Виктор Коллингвуд, Дмитрий Шимохин. МазурикПришлый – 2
Глава 1
(Интерлюдия)
Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость. Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте — у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев. А сейчас перед ним стоял очередной такой — худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками. Протягивал шинель. — Гляньте, Степан Иваныч… Сукно добротное. Солдатское, почти новое… Пыжов брезгливо ткнул пальцем в подкладку. — Добротное? — гаркнул он так, что выпивоха вздрогнул. — Да она вся в моли! Гнилая! Да я тебе за эту рвань медного гроша не дам! Из толпы высунулся Гришка-Фонарь — вертлявый, юркий, с крысиной мордочкой. Подыграл хозяину: — Да-да! Дрянь сукно! Гнилое! Я сам такие на свалке видел! Пропойца побледнел, но сдержался: — Степан Иваныч, да я ж три рубля всего и прошу-то… — Три⁈ — Пыжов расхохотался, и жирные щеки его затряслись. — Целковый. И то из милости. — Но… — Проваливай! Не нравится — иди к другим! Интеллигентик понуро взял шинель и поплелся прочь. Пыжов облизал губы, довольный. Еще пять минут, и голодранец вернется, согласится на названную цену. Нутро-то просит… Так всегда бывало. Чуть в стороне Матрена, необъятная баба с сизым носом и синими венами на шее, разливала по мискам серую жижу из черного горшка. — Копейка — миска! — орала она хриплым голосом. — Горячая, жирная! Пьяница, шатаясь, протянул семишник. Матрена плеснула ему половник, и мужик принялся хлебать, давясь и кашляя. Сенная жила. Обманывала. Воровала. Жрала сама себя. И вдруг… Из толпы выскочили фигуры. Юркие, быстрые, с лицами, замотанными грязными тряпками по самые глаза. Человек пять, может, семь — не разобрать в сутолоке. Они просто появились, будто из ниоткуда — и подбросили в воздух пригоршни чего-то серо-бурого. Порошок взметнулся облаком, повис над рядами. Ветер подхватил его, понес над головами. Пыжов раскрыл рот, чтобы гаркнуть: — Эй вы! Какого… И вдохнул. Мгновенный спазм. Будто раскаленные иглы вонзились в горло, в нос, в легкие. Глаза взорвались болью, слезы хлынули потоком. Пыжов согнулся пополам, кашляя так, что едва не вырвало. Гришка-Фонарь завопил, хватаясь за лицо: — Ослеп! Я ослеп! Горю! Толпа дернулась, как потревоженный улей. Кто-то чихнул. Потом еще кто-то. Через секунду площадь превратилась в канонаду чихов и воплей. — Пожар! — Холера! — Чума! Чума идет, братцы! Облако серо-бурой пыли висело над рядами, оседая на лицах, забиваясь в зенки и глотки. Люди терли глаза грязными кулаками, только размазывая едкую дрянь. Кашляли, плевались, шарахались в стороны, наталкиваясь друг на друга. А фигуры в платках работали. Одна скользнула к согнувшемуся Пыжову. Тот охнул, впившись взглядом в безумные глаза налетчика. Молодой, наглый взгляд, заметный шрам через бровь. Быстрый рывок — и тугой кошелек исчез с пояса, а с прилавка исчезли серебряные часы с цепочкой, недавно «отжатые» у лопоухого студентика в сломанных очочках. Другая юркая фигура сдернула с прилавка охапку лучшего сукна — то самое, что Пыжов скупил сегодня утром за копейки, и связку яловых сапог — почти новых, только вчера выменянных у гвардейского каптенармуса. |
