* * *

Стефан встретил Рэннальфа с распростертыми объятиями и гордо показал письмо Юстаса, в котором тот расхваливал план и смекалку Рэннальфа. Никогда еще Рэннальф Тефли не видел, чтобы Стефан проявлял такую энергию и решимость. Предупреждение Лестера было сведено на нет. Письмо действительно так сильно отражало мысли того Юстаса, каким он был до кампании 1149 года, что это превзошло самые смелые надежды Рэннальфа. Все было прекрасно. Если Рэннальф и был чем то недоволен, то только собственной слабостью, так как отклонился от своей обычной политики, что лучшая защита – это нападение. Что за слабость его поразила и заставила так горячо желать мира, он не понимал, но теперь все это в прошлом. Ему следовало бы знать, что врага лучше уничтожить, чем дружить с ним, как бы притягательны ни были его личность и его идеи.

Рэннальф вышел из палатки, служившей ему домом в полевых условиях, и направился к шатру короля. Послания своим вассалам он уже приготовил.

Оставалось только вписать дату и место сбора, об этом как раз он и собирался узнать у Стефана.

Охранники короля едва взглянули на него, потому что граф Соук был тем, кто имел доступ к королю в любое время. Вдруг юноша, сидевший в тени на корточках, вскочил.

– Отец!

Рэннальф неохотно повернул голову. Боже правый, это же Джеффри! «Ничего, – любил повторять он, – не может быть лучше, чем отдавать детей на воспитание в надежные руки». Нортхемптон любил Джеффри, но не такой любовью, как отец, который помогал делать сыну первые нетвердые шаги и до сих пор видел в нем дитя, которое нужно защищать от всего на свете; сердце воспитателя не ныло от воспоминаний о младенческих поцелуях и слезах. Для Рэннальфа было мукой даже осознавать, что его сын окажется среди воинов. Как Нортхемптон мог отправить Джеффри на битву? Как он мог подвергнуть мальчика такой опасности?!

– Ты давно в лагере? Не ранен? С тобой все в порядке?

– Я только что приехал с сообщением к Нортхемптону от его старшего сына. У меня все отлично, папа. А ты как?

– Ты ведь знаешь, я никогда не болею, – ответил Рэннальф, улыбаясь, чувствуя безразличие в голосе сына. Дело не в том, что мальчик не любил его, просто он до сих пор свято верил в его неуязвимость. Рэннальф очень старался поддерживать эту веру. Незачем страдать ребенку, опасаясь за жизнь отца. – Я расположился вон там, – указал Рэннальф на свою палатку. – Если твой хозяин разрешит, приходи ко мне, и мы вместе переночуем.

Мальчик кивнул, и Рэннальф, улыбнувшись, ласково потрепал его по плечу и собрался было войти в шатер короля. Вдруг Джеффри дернул его за рукав, ничего не объясняя, схватил за руку и потащил прямо в поле. Рэннальф не протестовал, когда увидел, как глубоко взволнован Джеффри. Когда они отошли на приличное расстояние, Джеффри повернулся к отцу.

– Папа, можно я скажу тебе кое что, что не сказал бы ни одному человеку?

– Ты можешь сказать мне все. Джеффри казался обеспокоенным.

– Не хочу выдавать моего молочного брата, но есть что то такое, что я обязан тебе сказать.

Теперь уже Рэннальф встревожился. Если старший сын Нортхемптона замышляет или вовлечен во что то бесчестное, было бы полезно узнать об этом, но только не ценой чести Джеффри. Правильно это или нет, подопечный обязан быть преданным семье своего воспитателя. Он мог бы, в крайнем случае, при столкновении интересов уведомить и уйти от них, но не имел права предавать. Рассказ Джеффри может иметь опасные последствия. С другой стороны, кровные узы – еще более важная связь.

– То, что ты хочешь рассказать, может грозить опасностью для Нортхемптона? Джеффри это обдумал.

– Опасности нет. Это не такое уж большое событие, пустяк, по которому можно определить, куда дует ветер.

Рэннальф прикусил губу.