Рэннальф прикусил губу.

– Мы одна плоть и кровь, рассказывай, но помни, когда ты говоришь со мной, ты говоришь со стеной. Рассказывать еще кому либо о таких делах – опасно.

– Можешь не волноваться. Ты знаешь, что Нортхемптон написал своему сыну, чтобы он собрал вассалов и держал их в готовности? Ну вот, я только что приехал с ответом, что он очень хворает и не может выполнить распоряжение отца. Действительно, когда я забирал у него письмо, он лежал в постели, но, папа, он не болен!

– Ты уверен?

– Я не цепляюсь к нему, но в тот день, когда пришло письмо, он охотился с ястребом и я вместе с ним. Могу поклясться, что тогда он был совершенно здоров. Когда я забирал у него письмо, глаза и цвет лица его не были болезненными, не было заметно вялости, как у человека, которого мучает лихорадка или боль.

– Нортхемптон знает?

– Этого я не могу сказать. Конечно, я ему об этом не рассказывал, но в пакете, который я ему доставил, было более чем одно письмо.

Это могло означать только несколько дней или недель отсрочки. Внезапно смутное и недоброе предчувствие пронзило Рэннальфа, но тут же рассеялось. Он покачал головой, попросил сына молчать и велел не придавать этому делу слишком большого значения. То, что Джеффри остался таким же озабоченным, его не смущало. Горячие юные сердца часто принимают простую предусмотрительность за истинную опасность. Лучшие надежды Рэннальфа получили подтверждение в виде теплых приветствий, с которыми его встретили Стефан и Нортхемптон. Ему рассказали ту же историю, и Рэннальф решил, что Нортхемптон принял этот предлог, если это не было правдой, за чистую монету.

– Какая досада, – посетовал старик, – но заболевание, кажется, не очень серьезное, я уверен, что он скоро приедет.

– В некотором смысле, – твердо сказал Стефан, – это даже хорошо. Не болезнь вашего сына Саймона, разумеется, а отсрочка. Я хочу опустошить мелкие владения, чтобы они не отвлекали нас набегами перед нападением на Уоллингфорд. У меня хватит солдат, чтобы Уоллингфорд не получил никакого продовольствия.

– А что с моими людьми, милорд? – поинтересовался Рэннальф.

– Для особой спешки причин нет, из Франции приходят отличные новости. У меня большие надежды, что Людовик с моим мальчиком сокрушат Анжуйца. Если так, сторонники Генриха сдадутся, не зная, за что им бороться. В любом случае Генрих сюда не придет, потому что побоится потерять Нормандию.

Оба вассала кивнули в знак согласия. У Стефана была масса недостатков, но, взбодрившись, он всегда проявлял способности в военных вопросах.

– Как только я очищу земли, – продолжал он, – мы нападем на них. Людям Уорвика и другим, кто уже здесь, придется послужить несколько недель сверхсрочно. Тем не менее мы сможем бросить на Приступ все наши силы.

– Да, – с удовлетворением сказал Рэннальф, – даже если штурм не удастся, а срок службы закончится, у нас все равно хватит сил для осады. Если они не соберут урожай и не смогут сделать продовольственных запасов, им не удастся долго сопротивляться.

– Конечно. Не забудь также, что маленькие победы перед нападением на Уоллингфорд убедят многих, кто еще не решился и выжидает. С каждым нашим успехом сомневающиеся будут приходить, чтобы пополнить наши ряды.

Рэннальф нахмурился.

– Не следует слишком доверять таким людям. Они склонны принять сторону победителя, но при первой же неудаче разбегутся.

Стефан в ответ улыбнулся. В последнее время что то было в улыбке короля, что Рэннальфу не нравилось. Если Стефан и заметил какую то неловкость, то не подал виду и не изменил своего выражения.

– Кто знает лучше меня? – спросил он. – Я не думаю, что у них будет причина покидать меня, Но не собираюсь сдаваться на их милость. Вот почему я хочу быть уверенным, что твои люди, Соук, и Твои, Нортхемптон, – самые лучшие, лучше всех Снаряжены, лучше всех обучены, у них самые преданные сердца.